Последняя из единорогов стр. 144
утешить меня, ободрить, а я старалась утешить ее, потому что ничего этого она не могла. И мне все время было ужасно холодно, я казалась себе ушедшей от всего на свете почти так же далеко, как Малька. Я закрыла ей глаза, как человеку, сидела рядом с ней и гладила ее, гладила.
Единорога я не заметила. Молли, наверное, заметила, но ничего не сказала. Я продолжала гладить Мальку и подняла взгляд, только когда единорог склонилась поверх моего плеча. Вблизи я увидела блестящие спиральки подсыхающей крови, но не испугалась. Просто ничего не почувствовала. А потом рог коснулся Мальки, очень легко, прямо там, где я ее гладила, и Малька открыла глаза.
Ей потребовалось время, чтобы понять, что она жива. Мне тоже, только большее. Сначала она вывалила язык и тяжело задышала, и видно было, что ей ужасно хочется пить. Где-то неподалеку журчал ручей, Молли пошла, отыскала его и вернулась с водой в сложенных чашкой ладонях. Малька вылакала всю, попыталась встать и упала, точно щенок. Однако попыток не оставила и наконец поднялась на ноги, и попробовала облизать мне лицо, но в первые несколько раз промахнулась. Я заплакала, только когда ей это все-таки удалось.
А увидев единорога, она проделала нечто странное. Сначала просто глядела, недолго, а потом поклонилась или присела в реверансе, только в собачьем – вытянула перед собой передние лапы и положила голову на землю между ними. Единорог ткнула ее носом, очень легко, чтобы не повалить. И впервые посмотрела на меня… а может быть, это я впервые посмотрела на нее по-настоящему, не на рог, не на копыта, не на волшебную белизну, а в ее бесконечные глаза. И что же они сделали – не знаю как? – глаза единорога, – они освободили меня от глаз грифона. Ибо ужас того, что я увидела в них, не исчез со смертью грифона, не исчез даже с возвращением Мальки. Но глаза единорога вмещали весь мир, весь мир, которого я никогда не смогу увидеть, да и не важно, ведь я его уже видела, и он прекрасен, и я живу в нем. И теперь, когда я вспоминаю Джиан, и Лули, и мою Фелиситас, которая, как и единорог, могла разговаривать только глазами, я вспоминаю их, а не грифона. Вот что случилось, когда единорог и я посмотрели друг другу в глаза.
Я не видела, попрощалась ли единорог с Молли и Шмендриком, и не видела, как она уходила. Не хотела. Только услышала, как Шмендрик сказал:
– Собаку, а? Я чуть не надорвался, распевая, чтобы приманить ее к Лиру, призывая ее так, как никто еще единорога не призывал, – и она возвращает к жизни не его, а собаку. А я-то всегда думал, что она лишена чувства юмора.
И Молли ответила:
– Она слишком любила его. Потому и отпустила. И говорил бы ты потише.
Я хотела объяснить ей, что знала: Шмендрик именно так и скажет, уж слишком ему было грустно, но Молли подошла ко мне и стала гладить вместе со мной Мальку, и я промолчала. Заговорила она:
– Мы проводим тебя и Мальку до дома, двум великим леди надлежит иметь свиту. А потом повезем домой короля.
– И больше я никогда тебя не увижу, – ответила я. –