Последняя Пасха стр. 128
субъект способен вмиг шарахнуть из этого именно мнимо-расслабленного положения метко и убойно. Чингачгук, мать его об колоду…
Но это все, вскорости подумал Смолин, были пешечки. Главный, никаких сомнений, помещался за столом, проглядывая документы из смолинского бумажника. Примерно смолинского возраста, широкоплечий, длинное тяжелое лицо, обветренное, в морщинах, с мешками под глазами, но опять-таки лишенное всякого следа алкогольных излишеств и безалаберной жизни. Жизненным опытом, нутром Смолин чуял пахана – опасного, умного, хитрого… которого, начнись что, следовало валить в первую очередь – это будет все равно что лишить армию фельдмаршала…
Так… У стола стоит еще один карабин, а вот смолинского – то есть хозяйского – «Бекаса» нигде не видно, следовательно, он находится на прежнем месте, с пятью патронами в магазине, шестым в стволе, на предохранитель поставленный. Что дает некоторые шансы, если улучить время и грамотно воспользоваться, учтем-с…
Все содержимое бумажника и карманов Смолина – а также Инги – лежало перед главарем, продолжавшим изучать то и это. Пожилой эвенк с той же невозмутимостью восседал на своем месте, и решительно непонятно было, куда он смотрит, но Смолин-то ни чуточки не сомневался, что таежный абориген зорко за пленниками наблюдает. Двое парней, наоборот, никакой загадки не представляли – оба откровенно таращились на Ингу, так что она,
поеживаясь, в конце концов завернулась в краешек обширного покрывала, после чего на физиономиях обормотов отразилось явственное разочарование.
Главарь на миг поднял глаза:
– Василий Яковлевич, ты кури, не стесняйся, вон же у тебя сигаретки. Табачок нервы успокаивает…
– Душевное вам мерси, – сказал Смолин без особого выпендрежа в голосе, протянул руку с постели, поднял с пола сигареты и выполнявшую роль пепельницы консервную банку. Подал сигаретку Инге, подмигнул с ободряющим видом – а что ему еще оставалось?
– Ну, так… – сказал главарь, сложив кучкой все просмотренное добро. – Значит, Гринберг Василий Яковлевич… Из евре е в будешь, Вася?
– Не без этого, – сказал Смолин осторожно. – А что?
– Да ничего, – безмятежно сказал главарь. – Бывает. Людишки попадаются всякие – кто хохол, кто еврей, а кто даже и папуас или там, прости господи, американ… То, что ты, Вася, яврей, в некоторых смыслах даже и хорошо. Молва народная – да и исторический опыт – гласят, что яврей, по сравнению, скажем, с русаком, наделен повышенной расчетливостью, а значит, свою выгоду понимает хорошо, в дипломатии и торгах поднаторел… Как, Вася?
– Есть у нас такие национальные особенности, – сказал Смолин.
– Вот и ладненько…
Он нравился Смолину все меньше и меньше – поскольку был ох, как непрост. А в данной ситуации противник предпочтительнее тупой, ограниченный, примитивный. Но тут уж не свезло, ох, не свезло…
– А вас как прикажете величать, уважаемый? – спросил Смолин вежливо.
– Леший, – охотно ответил главарь. – Благолепное прозвище, мне нравится. Молодежь глупенькая себя кличет Терминаторами и прочими Дракулами, вот хотя бы Пашеньку с Петенькой взять, сопляков борзых… – он хмыкнул, бросив взгляд на упомянутых. – И совершенно зря. Леший – фигура серьезная и почтенная, авторитетная, можно сказать, такое имечко и носить не грех… Значит, я буду – Леший. А это – Пашенька с Петенькой, индивидуи по молодости ветреные, зато надежные, что твой колун… А вон там, в уголочке, сидит себе Маича Петрович, представитель гордого и умелого, хоть и