Последний платеж стр. 73
справедливо считаться сказочным для еще довольно молодого искателя приключений! Рожденный в год крушения Наполеона, ровесник бегству великого завоевателя из Москвы, Жорж-Шарль Дантес имел сейчас неполных тридцать лет — возраст наибольших жизненных амбиций, притязаний, потребностей… Возраст, когда сновидения полны дворцов, карет, роскошных картин и статуй, золоченой и точеной мебели, ковров, фонтанов, парков… А также и женщин, прекраснейших, восхитительнейших женщин, рядом с которыми могла бы померкнуть даже и северная санкт-петербургская красавица Натали Гончарова, не говоря уже о много уступающей ей сестре Екатерине… Законной его, Жоржа-Шарля Дантеса, супруге.
Да, что и говорить, он Жорж-Шарль Дантес крепко связан, даже скован этим внезапно и случайно обрушившемся на него браком, состоявшемся по приказанию императора Николая Романова, по указанию всемогущего Бенкендорфа. Но столь же неожиданно и маняще замаячившие вдруг золотые миллионы могли бы как в сказке превратить любые оковы и путы в почетную цепь Золотого Руна…
О, такой случай нельзя упускать ни в коем случае!
— Продолжайте ваш рассказ, господин Дантес… — напомнила ему Гайде.
Спохватясь, он с учтивым поклоном, продолжал:
— «Медвежий» царь, как вы его, мадам, назвали, соединял и продолжает соединять в себе черты восточного деспота и типичного европейского монарха школы Борджиа — Маккиавели… Он лукав и коварен, галантен и либерален, когда нужно. Он неумолимо жесток и непреклонен, беспощаден, безжалостен, когда это диктуется какими-то соображениями. Когда Пушкин пожаловался ему через своего политического опекуна, начальника императорской охраны, графа Бенкендорфа, на то, что я будто бы слишком настойчиво и открыто ухаживаю за его женой, к которой по всей видимости был небезразличен и сам император, этот последний через того же Бенкендорфа дал мне понять, что для спасения моего и его реноме я должен сочетаться браком с родной сестрой жены Пушкина Екатериной Гончаровой.
— О! — многозначительно произнесла Гайде.
— А как вы к ней относились, к этой особе, не будет нескромностью спросить?
Жорж-Шарль несколько секунд помедлил с ответом.
— Она мне нравилась… — произнес он. — Не так, конечно, как ее красавица-сестра, королева императорских балов, но…
— … достаточно, чтобы сделать ей предложение? — подхватила Гайде.
Жорж-Шарль кивнул:
— Да, я сделал ей предложение, оно было принято.
— Этот поступок говорил в вашу пользу, — громко произнес Эдмон. — И находясь в Петербурге, я счел не лишним на случай надобности в реабилитации моего возможного родственника Жоржа-Шарля Дантеса в глазах Европы захватить точную копию того письма, в котором покойный русский поэт выражал удовлетворение этим вашим поступком… Вот эта заверенная нотариальная копия.
Он помахал вынутым из папки листком бумаги и прочел написанное по-французски письмо Пушкина. Пока Эдмон читал его, гость то краснел, то бледнел. В
письме говорилось, между прочим, в важнейшем месте следующее:
«Оказалось, что в течение назначенного срока г. Дантес влюбился в мою свояченицу мадемуазель Гончарову и попросил ее руки. Общественный шум по этому поводу заставил уведомить меня г-на де’Аршиака (секунданта г-на Дантеса), что мой вызов следует считать отмененным.
В ожидании я удостоверился, что анонимное письмо-пасквиль было мне написано г-ном де Геккереном (посланником Голландии), о чем я считаю своим долгом предупредить и правительство и общественность».
Убийственно звучал этот пассаж… Смертоносное презрение вложил российский поэт-остроумец в эти безупречно построенные фразы на языке первейших саркастов мира.
Жоржу-Шарлю Дантесу было явно не по себе от полных яда