Посторонним В. стр. 101
воздушных шаров:
– Это что у вас такое?
– Подарки.
– Подарки? Подарки? Это вы где получили? А шары? Это каждому ребенку положен шар? Или два? А можно три? Это вы что-то купили и получили? Или просто по паспорту в день рождения? Это акция? Какая? Почему нигде нет рекламных постеров? Какие именно подарки? Что там? Мягкая игрушка?
– Это вообще не отсюда…
Подошла Оксана, выглядела вроде бы неплохо, уже не так пугающе худа, немного даже румяная, порадовала меня. Заказала себе много всяких гамбургеров и прочего, я – пирожок с вишней и коку-колу со льдом, со льдом.
Терялась, конечно, в догадках, зачем я потребовалась Оксане. Естественно, я понимаю, что мое общество – это лучшее, что может пожелать для себя человек, на день выбравшийся в Самару из села Богатое, но все-таки.
– Это, Вер, я извиняюсь, если скажу чего не того. Я, это, сегодня у доктора В. была, Саше год уже… Пирога привозила. Испекла с капустой. Помянуть. Вер, а вы с ним что?
– Мы с ним все.
– Так ты его не навещала даже?
– Оксан, я в моей ситуации его только на кладбище смогу, наверное, навестить… Подожди, что ты имеешь в виду? Навещала? Он болен?
– Ну, а я про что тебе, как бы, говорю? В аварию попал, с месяц тому уж. Ой, вот чего бойся-то. На машине на своей. Машину растудыкал, так что мама не горюй. Искалечился, беда. Руки-ноги поломал, война. И с головой чего-то. Лежит вон, тут недалеко, в горбольнице на Полевой, я сейчас как бы оттуда, одна нога с гирей такой, маленькой, привязана, для вытяжки, что ли, на руке вроде операция была… Не встает, куда ж ему, с гирей. Похудел. Желтый какой-то…
Оксана говорила, качала головой, даже немного жестикулировала, то приближая к моему лицу худые пальчики без всякого маникюра, то удаляя, а у меня звуки сделались отдельно, и картинки – тоже отдельно, и какие-то слова, может, даже не Оксанины – а пары подростков-эмо за соседним столиком – неприятно не соответствовали ее старательно открывающемуся и закрывающемуся маленькому рту.
Я так испугалась, что сознание милосердно отключилось. Заметила, что мои внутренние Веры очень заботятся обо мне: то не позволяют запоминать что-то, разрушающее и перерубающее мозг в фарш, то защищают от плохих новостей. Жалеют.
Оксанины страшные слова отдельными облачками стояли над пластмассовым нарядным столиком, немного подталкивая друг друга овальными гладкими боками.
Разбился на машине. Искалечился. Руки-ноги. Поломал. И с головой. Чего-то. Одна нога с гирей. На руке операцию. Вроде делали. Похудел. Желтый. Я ничего не знала.
Оксана могла
бы подойти – румяная, похорошевшая – и сказать мне – обжирающейся вишневым пирожком, – что В. «похоронили месяц тому». Стоп.
Удачно я пошутила про кладбище. Стоп.
Нет, нет, стоп. Стоп. Стоп. Стоп. Думать об этом было невозможно. Слушать Оксану было невозможно. Тем более я уже не слышала. Собрав всю свою светскость и воспитание, я улыбнулась Оксане и вежливо выговорила:
– Оксаночка, извини, дорогая, совершенно забыла, что у меня совещание в двенадцать… Уже опоздала, побегу, а? Не обижайся, пожалуйста, очень приятно было тебя увидеть, прекрасно выглядишь, ты мне позвони, и я тебе позвоню…
Вышла из Макдоналдса, ноги подкашивались в самом прямом смысле, разревелась. Успокоилась. Снова