Посторонним В. стр. 98
без паузы ответил:
– Нету сейчас маньяков. Нету, и все.
– Ну хоть какие-нибудь, маленькие? – препиралась я, потому что как-то тупо было сказать: «А, ну ладно», – хоть и надо, наверное.
– Я маньяков обычно нутром чую, – похвастался ИванИваныч.
– Ах, нутром, – сказала я.
ИванИваныч занервничал, про маньяков говорить более не хотел, зато неожиданно переспросил, как меня зовут. Странно, я точно помню, что Ульяна указывала на меня и отчетливо произносила: «Вера!»
Вышли из Церквы вместе, ИванИваныч в конце каждой фразы называл меня тихо по имени, вот так:
– А сегодня неплохой вечерок, Вера!
– Я припарковался напротив киоска, Вера!
– Какого вы маленького роста, Вера!
– Примерно метр сорок, Вера?
– Ровно метр, – раздраженно ответила я, – ровно метр, как в палате мер и весов.
Прямым ходом пошла в «Баскин Робинс», где и подслушала по душевной привычке:
Одна зрелая дама – другой, поедая морожженое розовыми ложечками:
– Ну… мы туда придем, так тихонечко посидим на краешке скамейки… Ведь больницы, они для того и есть. А потом быстренько убежим!
О чем они, думаю?
23.35А вообще, доктор, я очень расстроена телефонным Работницыным звонком. Простите, Анниным.
Сама я, конечно, виновата, не надо было вчера ночью тайно отправлять от Олафовского имени ей подлую смс-ку с советом лучше поступить на курсы бульдозеристов и комбайнеров. Английский язык, мол, ни в чем не виноват перед ней. Не надо бы его учить, да.
А так все мирно было. Сидим с мужем на диване. Внимаем новостям по ТВ. Все разговаривают, ясное дело, о ненавистном слове из шести букв, первая «К», последняя «С». А я одним глазом-то внимаю, а другим – изучаю газету. Какую-то местную, с программой. Раздел объявлений меня порадовал, а конкретно следующее: «Ветеринарный врач (внимание!) с большим ОР предлагает свои услуги…» – далее по тексту.
Мужу зачитала. Вот здорово, говорю. И ветеринарный. И врач. И ОР, опять же, большой…
И тут Работница. Простите, скорее Анна. (Мой любимый формат: ничто не предвещало беды.)
Она звонила и высказалась в смысле, что нету моих таких прав шариться в Олафовском телефоне и говорить от Олафовского имени и оспаривать ее законное право изучать европейские языки. И всякие другие вещи, очень неприятные. Что я настоящая сука, дрянная мать и от меня Олафу одни неприятности, она это говорила всегда, а вот от нее – приятности. Олаф от меня устал, а с ней отдыхает. Олаф был одинок со мной, но теперь она ему протянула пухлую ручонку, и они закружились в волшебном танце любви. Какие еще старые, старые песни. Зачем-то я их слушаю, как намагниченная, настоящая идиотка, во рту вкус полусладкого шампанского и прошлогодней рвоты.
А потом сижу, сама себе улыбаюсь и мотаю головой, по китайско-болванчиковски, как бы все хорошо, все хорошо, все прошло.
А ничего не прошло, и слезы начинают капать прямо на стол, колени, книжку или вот на клавиатуру, в зависимости от того, где я сначала сижу и улыбаюсь, а потом реву.
А с Олафом говорить бесполезно, он утверждает, что я по-детски поддаюсь дешевым провокациям, а сам думает наверняка: «Ты это заслужила! заслужила! заслужила! заслужила!»
Насчет того, что только забвение – и месть, и прощение. Он не дает мне забыть. И не позволяет забывать
себе.
Подумала,