Потерявшая сердце стр. 21
привыкла молиться рядом с ним.
С тех пор минуло двадцать лет. Мало кто догадывался, что шутихе князя Белозерского, пятиюродной бабушке Бориса и Глеба, нет еще и сорока. По ее детскому личику невозможно было определить возраст, а одевалась она всегда, как старуха. Цирк лилипутов под руководством Якова Цейца каждое лето приезжал в Россию, и они непременно виделись и не могли наговориться, надышаться друг другом. Вот только в прошлом, двенадцатом году, Янкеле не приезжал из-за войны. И неизвестно, приедет ли он в погорелую Москву.
Евлампия долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Ей не давала покоя страшная мысль. А что, если она больше никогда не увидит маленького бессарабского еврея с добрыми зелеными глазами? Он сказал ей однажды: «Мы будем сильно страдать и никогда не забудем друг друга. Мы будем жить единственной надеждой еще раз увидеться…» Все эти годы она и жила надеждой увидеть его еще раз, а потом снова ждала. Думала, что так будет всегда, но жизнь диктует свои правила.
Она уснула под утро с молитвой на устах.
Разбудил ее голос Архипа.
— Евлампиюшка, просыпайся! Вставай, родная! — возбужденно хрипел старый слуга. — И айда к нам! Глянь, что у нас делается!
— Что случилось? Что с Глебом? — вскочила она как ошпаренная и, накинув на плечи шаль, побежала в детские апартаменты.
То, что она услышала, приближаясь к комнате Глеба, повергло ее в изумление. Вечно мрачный, необщительный Глебушка хохотал так звонко, что наверняка перебудил весь дом. В первый миг ее страшно напугал этот необузданный смех, но как только она заглянула в приоткрытую дверь, все разъяснилось. Глеб, как турецкий султан, восседал на подушках, а на постели, у него в ногах, сидел Борисушка. В руках он сжимал исчерканную рукопись, в которой Евлампия сразу опознала неоконченную пьесу.
— Ты, братец, верно, чего-то не понимаешь! — возмущался Борисушка. — Что ты нашел здесь смешного? Вот послушай еще раз…
Борис был крайне смущен реакцией слушателя. Набрав в легкие воздуха, как настоящий артист перед трудной мизансценой, он изобразил страдание на своем кукольном личике и продекламировал почти басом, придав голосу трагическую хрипоту:
Почто я льщусь твои столь хладны видеть взоры?
Почто тебе одной, суровая, пою?
Прервать ли мне стихи? Сложить ли песни новы?
Сложу…
Глебушка, не дослушав до конца, свалился под кровать и забился в конвульсиях от нового приступа смеха. Евлампия, стоя за дверью, закрыла обеими руками рот, чтобы не прыснуть и не выдать своего присутствия. Старый Архип за ее спиной хохотал беззвучно, обнажив беззубые десны.
— Ну, право же, братец, я не думал, что ты еще так мал, чтобы не понимать трагедии! — в отчаянии всплеснул руками Борисушка.
— А я, братец, не думал, что умею так долго смеяться, — вылезая из-под кровати, задыхаясь, сказал Глеб.
«Он говорит! Опять говорит!» — ликовала за дверью Евлампия. Долее она не могла удержаться и, вбежав в комнату, обняла внуков.
— Ах вы, мои касатики, голубочки сизокрылые! Оба здоровы нынче, а давеча-то как напугали меня!
Глеб отстранился от няньки, Борисушка же, обиженно выпятив нижнюю губу, бросился к ней на шею и принялся жаловаться:
— Евлампиюшка, Глеб не понимает моей трагедии, смеется…
— Не надо сердиться на брата, — погладила его по голове шутиха и крепче прижала