Потрошитель мозгов стр. 6
задевая хвостиком ленты за протяжное устройство. Некоторое время он наблюдал, как крутится пленка, а потом заметил черный провод, уходящий вниз через дырку, просверленную в полу. Магнитофон стоял на записи.
Инспектор нажал «стоп» и поставил перемотку. Катушки быстро завертелись. Магнитофон принадлежал торговцу наркотиками – они часто так делают. Такая запись дает им шанс на защиту. Кроме того, так можно заработать немного дополнительных деньжат – на шантаже. Ее можно использовать как угодно.
Пленка перекрутилась. Уолдман снова нажал на «стоп», потом включил воспроизведение.
– Привет, привет! Как я рад, что вы все здесь! – Голос был высоким и сладким – такой часто бывает у «голубых». – Вам, наверно, страшно интересно, что я вам приготовил.
– Деньжата. – Этот голос был грубее, глубже. – Капусту. Презренную зелень.
– Конечно, дорогие мои. Разве я могу лишить вас средств к существованию?
– Для дельца вы слишком откровенны. Слишком! – Это говорила девчонка.
– Тише, тише, драгоценные мои! Я художник. И мне много чего приходится делать для того, чтобы выжить. Кроме того, и стены имеют уши.
– А не вы ли сами их приделали?
– Тише, не надо ссориться при госте.
– Это ему что-то нужно от нас?
– Да. Его зовут мистер Ригал. Он дал мне денег на всех. Много денег.
Хорошеньких, чудненьких денежек!
– Ну, нам-то хрен чего от них достанется.
– Наоборот – огромное количество. Он хочет, чтобы вы кое-что сделали в его присутствии. Нет, Марла, раздеваться не надо, ему нужно вовсе не это. Мистер Ригал хочет, чтобы вы как художники поделились с ним своими творческими способностями.
– А что он делает с трубкой?
– Я сказал ему, что гашиш помогает развитию творческих способностей.
– Но он уже принял целую унцию. Сейчас совсем очумеет!
И тут раздался голос – ровный и монотонный, от которого у Уолдмана мороз прошел по коже. Стоя на корточках возле магнитофона, инспектор почувствовал, как у него сводит ногу. Где он мог слышать этот голос?
– Я не отравлюсь, если я
правильно понял ваши слова. Более того, я полностью контролирую свои чувства и рефлексы. Возможно, именно это сдерживает мои творческие возможности. Поэтому я курю больше, чем обычно, точнее, больше того, что считается обычным в вашей среде.
– Красиво излагает, зараза!
– Вы употребили уничижительный термин, и я нахожу, что потворство подобному обращению может привести в дальнейшем к покушению на целостность субъекта. Так что кончай с этим, ниггер!
– Ну-ну, милашки! Давайте по-хорошему. Пусть каждый из вас покажет мистеру Ригалу, что умеет. А он посмотрит, как происходит процесс творчества.
Воцарилось молчание, было слышно только шарканье ног. Уолдман различал какое-то невнятное бормотание. Кто-то попросил «красную», и инспектор решил, что речь идет о краске. Потом женский голос, ужасно фальшивя, запел. В песне говорилось об угнетении и о том, что свобода – это лишь еще одна форма угнетения и что исполнительница хочет немедленно трахнуться с тем, кому она поет, по это никак не затронет ее чувств. «Только тело, малыш» – так, кажется, называлась песня.
Затем снова послышался монотонный голос:
– Я заметил, что художник во время работы остается абсолютно спокойным, а певец, напротив, сильно возбуждается. Гомик, как ты можешь это объяснить?
– Мне не нравится ваше обращение, но все идет так хорошо, что я не стану обращать внимание на подобные