Библиотека

Повесть о хлорелле стр. 9

Размер шрифта
-
+
Тема

— Двадцать лет я выступал на заседаниях ботаников, — неожиданно продолжал Свиридов, — знал, что никто из них меня не поймет, никому нет до меня дела. Молча выслушают, пожмут плечами или кто-то с места посмеется: «Опять Свиридов о хлорелле заладил, и не надоест ему…» Уйдешь после такого заседания спокойный, уверенный, точно все проголосовали за тебя… Не все согласны, не надо, а я, Свиридов, утверждаю, что хлорелла — наше богатство. Я заранее знаю их ответ: нам хлорелла ни к чему, земли у нас много и хлеба хватит на тысячу лет… Пусть ищут в хлорелле спасения те, у кого много ртов и мало земли… Двадцать лет не могли мы столковаться, я был один, но отнюдь не одинок. С горя я ушел в ботанический сад цветы разводить. Время оказалось на моей стороне, со мной согласились. Я изучаю хлореллу и кое-что уже понял в ней и именно сейчас, когда я добился своего, я чувствую себя одиноким.

Арон Вульфович отвел глаза от опечаленного друга и с удивлением увидел за окном у забора огромный разлесистый клен. Его не было там, Каминский мог бы поклясться, что видит это дерево впервые. Чем больше Арон Вульфович глядел на мощные, уходящие ввысь ветви клена, тем труднее ему было отвести от них глаза. С некоторых пор предчувствие чего-то недоброго, печального словно вспугивает его мысли, и, встревоженные, они готовы куда угодно исчезнуть, только бы отодвинулось испытание. Вот и сейчас — надо бы расспросить, успокоить друга, а взгляд тянется к вершине клена, тонет в его листве. Это началось с ним недавно, после сердечного приладка. Измученный ли мозг так щадит себя или только ограждает исстрадавшееся сердце, — кто в этом разберется?

— Поговорим спокойно, — предлагает Каминский. — Что-нибудь случилось? Выкладывай, пожалуйста, не тяни. — Заметив, что Свиридов вынул из ящика папиросу, Арон Вульфович впадает в безудержный гнев. — Ты опять закурил! Десять лет продержался, и на вот… Да у вас тут все перевернулось!

Он решительно встает, стучит палкой об пол и готов уже не на шутку рассердиться, но в последнее мгновение сдерживает себя.

— Да, перевернулось, — с горькой усмешкой повторяет Свиридов. — Я несчастен, мой друг, самым настоящим образом.

А рои Вульфович был прежде всего врачом. Вид страдающего человека будил в нем сочувствие и напоминал о долге облегчить его страдания. Он повторил про себя мудрое поучение медиков: «Прежде всего — не вредить», и сразу же заговорил спокойно:

— Неужели дочь тебя огорчает? Я заметил, как она, взглянув на тебя, переменилась в лице. Что у вас произошло?

Это был анамнез врача — строгий розыск причин, вызвавших страдание. За первым вопросом последуют другие, пока источник несчастья не будет открыт.

— Ее отняли у меня, отняли самое дорогое и родное, — склонив голову и закрыв лицо рукой, жаловался Свиридов.

Каминский никогда не видел своего друга в таком состоянии. Куда девались его сдержанность, искусство владеть собой? Положение осложнялось, и снова Арон Вульфович, следуя мудрому поучению медиков — «врач может не помочь, но утешить обязан», — с трогательной кротостью спросил:

— Кто отнял ее у тебя? Что ты говоришь, опомнись!

— Я не узнаю ее, — не поднимая головы и не глядя на своего друга, продолжал Свиридов. — Она и ласкова и внимательна, но не принадлежит уже нам. Не та Юлия. То

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.