Повести о Ветлугине стр. 107
коллектива.
Ко времени сказанная шутка очень ценилась у нас. Юмор в Арктике — это своеобразный душевный витамин. Без юмора нельзя жить. Если душевные силы не обновляются, тоска и страх берут верх над человеком.
С утра до позднего вечера научные сотрудники напряженно работали: в каютах над пробирками, на палубе, на льду у батометров и глубоководных термометров. Трижды в день все сходились в кают-компанию, делились новостями, острили, «разминали мозги», как выражался Таратута.
Наука была удивительным образом «одомашнена» в нашем коллективе. С самыми внушительными терминами обращались запросто. Да и как могло быть иначе? Изотермы, изобары, скорость ветра, магнитное склонение, теплые воды, проникающие в Полярный бассейн, — все это было подле нас, рядом с нами, вклинивалось в быт, служило темой застольных разговоров.
Всякий раз, когда Сабиров или Синицкий вваливались в кают-компанию после обсервации, их встречали возгласами: «Ну, что говорят солнце и луна? Где мы? Куда привез?»
Потом молодежь теснилась у карты Восточно-Сибирского моря, висевшей на стене. Это была достаточно много испытавшая на своем веку карта, вся испещренная пометками, как шрамами, в желтых пятнах от пальцев, хранящая следы научных споров, лекций и прогнозов.
Теперь дребезжащий тонкий голос Союшкина уже не выделялся в общем хоре. Наоборот, очень часто его заглушали задорные молодые голоса.
Мы продолжали обстукивать дно
Восточно-Сибирского моря «волшебной палочкой» — эхолотом. По-прежнему линия на кальке была очень ровной, такой же ровной, как и дно под килем корабля, — «Пятилетка» все еще двигалась над материковой отмелью. Но, судя по нашей карте, нас подносило уже к местам, где корабль Текльтона начал свой зигзаг.
То и дело Вяхирев, Таратута, Синицкий, Сабиров, я, Союшкин, Андрей, капитан — все вместе или поодиночке — подходили к карте и застывали подле нее, сосредоточенно дымя папиросами.
Внимание привлекали две ломаные линии: одна черная — дрейф Текльтона, другая красная — наш дрейф. Обычно они двигались параллельно, изредка пересекались или расходились. Цифры дат, проставленные в отдельных пунктах, свидетельствовали о том, что мы намного «обогнали» Текльтона, — иначе говоря, плавучие льды несут нас к земле быстрее, чем несли его.
И вот настало утро, когда Сабиров, сменившись с вахты, явился к завтраку с многозначительно торжественным видом.
Дрейф на северо-запад замедлился!
Перед тем как смениться, старший помощник определил по солнцу координаты. Оказалось, что нас протащило по прямой к северу всего на полмили за ночь, хотя беспрерывно дули ветры южной половины горизонта.
Почему это случилось?
Ответ вертелся на языке.
— О порожек запнулись! — вскричал Таратута, самый экспансивный из всех.
Вяхирев и Синицкий нетерпеливо посмотрели на меня.
Я молчал, изучая карту. Да, замедление дрейфа было подозрительным.
— Пробиваться будем? — спрашивал Таратута за моей спиной. — Ну же, Алексей Петрович! Как думаете, там Земля?
Между тем на кальке эхолота не возникло никаких изменений. Если и была впереди Земля, то еще очень-очень далеко. Дно моря оставалось гладким, было словно укатано гигантским катком. И все же льды впереди наткнулись на какую-то очень мощную преграду, это несомненно.
— Этого надо было ожидать — сказал Андрей. — Непрерывный напор дрейфующих льдов создал на прибрежных мелях ряд высоких ледяных барьеров, нечто вроде панциря…
— И второй признак, Андрей Иванович, — вмешался Сабиров. — Смотрите на карту: наше место здесь. Оно почти совпадает с началом зигзага, который