Повести о Ветлугине стр. 121
легких. А в этом году на даче задержались. Домработница как-то прибегает, говорит: журавли на юг летят! Он и вышел. А калоши, конечно, не надел, забыл. Вот и…
— Ая-яй, Владимир Викентьевич! — Я укоризненно покачал головой.
Академик смущенно улыбался.
— Я, видите ли, — сказал он, — люблю курлыканье это слушать. Молодость вспоминается. Ведь мы, геологи, всегда осенью из экспедиции возвращались. Вещевой мешок с котелком за спиной, в руке молоток геологический, и на душе так отлично, свежо. А над головой журавли пролетают… Помните, у Чайковского есть такой романс: «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды»?
— «И посох мой благословляю, и эту бедную суму, — подхватил я, — и степь от края и до края…»
— Вот-вот! Чудесный романс! Э, да что говорить! Прошло…
Он тычком поправил подушку, чтобы лучше видеть нас.
Но неумолимая Машенька уже многозначительно трясла своими седыми буклями, держа на весу часы. Визит, видимо, надо было кончать. Мы стали прощаться.
— Милости прошу на следующий год! — сказал Афанасьев, пожимая нам руки. — Но обязательно с островами! Да, да! Без островов не приму! У меня ведь и место для них оставлено. Вот здесь! — Он указал на рукопись, над которой работал перед нашим приходом. — Задуман новый труд. Называется кратко: «Северный Ледовитый».
— О! И большой труд?
— По плану пять томов. Хочу
дать полный свод современных знаний об Арктике, нечто вроде энциклопедии…
Я поинтересовался, сколько лет работы отнимут эти пять томов.
— Не меньше шести-семи, вероятно…
Мы невольно переглянулись с Андреем. Академик искоса посмотрел на нас и улыбнулся.
— А я знаю, что вы подумали! — сказал он.
Я смутился.
— Да, да. Подумали: каков старик! Девятый десяток пошел, а он на шесть лет вперед загадывает, план работы, составляет.
Я принялся бормотать какую-то чепуху, потому что Афанасьев угадал: именно это я и подумал.
Наш хозяин засмеялся:
— Ну-ну, не отнекивайтесь! И я на вашем месте подумал бы то же. — Он похлопал по лежавшей на одеяле рукописи. — Не доживу? Нет, друзья мои, доживу. Именно потому и доживу, что на шесть лет вперед загадываю! Любимая работа поддерживает, бодрит… Когда я болею, люблю античных авторов перечитывать. Так вот, Сенека сказал: «Прожить сколько надо — всегда во власти человека». Мне, например, надо десять лет, потому что труд этот нужен людям, нужен моей Родине.
Андрей что-то хотел сказать, но Афанасьев перебил его:
— Помню, помню: здоровье, возраст… Но есть, по- моему, нечто вроде рефлекса цели, как вы думаете? Я подметил: если обычная прогулка, без цели, без дела, устаю; если же цель впереди, что-то очень интересное, забываю об усталости!
Академик глядел на меня и Андрея прищурясь.
— А потом, — сказал он, — не находите ли, что вообще интересно жить? Мне, например, до крайности любопытно узнать, найдете вы свои острова или нет. Такой уж я, каюсь, любопытный старик!..
О моей опрометчивости или запальчивости во время санной вылазки Афанасьев не сказал ничего, я напрасно боялся.
Зато очень много говорила об этом Лиза, но совсем не так, как, казалось, могла бы и должна была говорить. Не упрекала, не читала нотаций, наоборот, полностью оправдывала меня…
Только тогда, зимой, я понял разницу в отношении ко мне двух моих самых близких друзей. Андрей после партийного собрания, когда я мыкался в тоске по