Повести о Ветлугине стр. 144
характер его переменился. Он начал пить запоем, как умеют только отчаявшиеся вконец русские люди. В пьяном виде становился страшен, смертным боем бил сына, если тот подвертывался под руку, жег его учебники и тетрадки, выгонял из дому на мороз или под дождь. Протрезвившись, был тих, плакал, просил прощения.
— Рассердился я на него прошлым летом, — рассказывал мой сосед, — решил совсем из дому уйти. Ну тебя, думаю, к богу с пьянством с твоим…
— Уйти? А куда?
— Ну, мало ли куда! На Волгу к плотовщикам. Или к Черному морю, в Одессу. А там — юнгой на корабль…
— Не ушел все-таки?
— Не ушел. Вернулся из Рыбинска.
— Почему так?
— Отца стало жалко…
Он неожиданно улыбнулся, немного сконфуженно. Улыбка у него была замечательная. Улыбались не только рот и глаза, но даже крупный вздернутый нос, который забавно морщился, будто владелец его собирался чихнуть.
…Кто лучше меня мог понять его? Иной раз тоже хотелось податься куда-нибудь на Волгу или в Одессу, а еще бы лучше в Африку на алмазные копи.
Я рано потерял родителей и жил у тетки. Тетка была добрая полная женщина, вечно озабоченная тем, чтобы не подгорело жаркое к обеду, а пол в комнатах — паркетный, чем она очень гордилась, — был натерт до головокружительного блеска. Однако с мужем ее, моим дядюшкой, мы не могли поладить, больше того, не терпели друг друга.
Возможно, ему был неприятен мой приезд. Во всяком случае, он хмурился, когда в сопровождении тетки входил в гостиную, посреди которой я стоял.
Потом заулыбался, присел на корточки и стал тормошить меня, спеша завязать знакомство, в котором ни чуть не был заинтересован. Я сразу понял это. Ведь дети очень чутки ко всякой фальши.
Заметив, что я дуюсь, тетка сказала:
— Что ты, Лешенька, такой? Дядя шутит. Дядя всегда шутит. Он будет тебе вместо папы.
— Мой папа умер, — пробормотал я, глядя в пол.
И, как ни уговаривали меня, повторял эти слова упрямо, как заклинание, изо всех своих детских сил защищаясь от чужого человека с неискренней улыбкой, которого хотели навязать мне в папы.
— Чудак какой-то! — сказал дядюшка, с оскорбленным видом отходя от меня.
Этими словами он как бы вынес приговор. Он презирал чудаков. С годами антипатия углублялась между нами. Видимо, все более определялось во мне то, что он считал проявлением смешного чудачества.
Не раз, подняв глаза от книги, я ловил на себе его испытующе недоброжелательный взгляд.
«И в кого такой? — говорил он, поворачиваясь к тетке. — Никогда у нас не бывало таких…»
И принимался пророчествовать:
«Ой, смотри, Алексей, зачитаешься, мозги свихнешь! Фантазии до добра не доведут… Слыхал поговорку: «Чудак все таланты имеет, а главного-то и нет: таланта жить…»?»
Либо принимался вышучивать меня.
«Алексей уже пугач прочистил, — сообщал он тетке, — и кусочки сахару стал откладывать. Остановка за двойкой по арифметике. Двойку получит — и к индейцам сбежит!»
И сам смеялся своей выдумке.
Бывало, по вечерам, от нечего делать, он начинал придираться к моей наружности:
«Путешественником хочешь быть? Ну, разве путешественники такие бывают? Погляди на себя в зеркало, погляди! Подбородок как у девочки, брови жиденькие… А нос?»
Я глядел на себя в зеркало и тосковал. Возразить дядюшке было нечего. Я не любил своего