Повести о Ветлугине стр. 165
избы на островах.
С компасом в руке мы определяли части света. На восток от нас, за холмами, покрытыми березняком, располагался город Пошехонье, родной брат Весьёгонска. На севере был Череповец, на западе — Вышний Волочек. Всё болотистые, низменные места, страна озер, которую населяло когда-то диковинное племя Весь.
Кустарник был очень высок, почти в рост человека. На упругих плетях его уже появились листочки. Мы двигались как бы в сплошном зеленом, нежнейших оттенков тумане.
А наверху, в просветах, синело небо.
Весело было перекликаться друг с другом, перебегать по хлипким жердочкам через ручьи или, остановившись, в молчании наблюдать за хлопотливой беготней всякой водяной мошкары. Немолчно свистели птицы вокруг. Иногда подавали голос лягушки.
Солнце начало сильно припекать, когда Петр Арианович остановился. Я подбежал к нему. Раздвинув руками заросли, он смотрел на группу построек, черневших вдали.
Избы были странные: они стояли посреди болота на сваях!
Часть деревеньки была затоплена. Ребятишки, игравшие на пригорке, с воробьиным гомоном порхнули при виде нас в сторону.
Потом, когда мы устроились на привал, к нам подплыла лодка. В ней стоял во весь рост высокий худой старик с шестом в руках. Он был какой-то весь пегий от заплат.
Еще на середине реки старик начал улыбаться и стащил с головы замасленный картуз.
Это был знакомый Петра Ариановича, дед Лизы.
Взрослые мужчины в Мокром Логе занимались обычным для весьёгонских крестьян отхожим промыслом — гоняли плоты — и сейчас отсутствовали в деревне. Один старик сидел дома.
— Я и дома при деле нахожуся, — сказал он, открывая в улыбке беззубый рот. — Мы птичкой кормимся.
— Охотники? — спросил Андрей с уважением.
— Нет. На продажу разводим.
Он проводил нас к своей избе на сваях, поднялся по шаткой лесенке и распахнул дверь. Мы заглянули туда. Шум внутри стоял такой, будто одновременно работало несколько прялок. То были канарейки, множество канареек. Прижившиеся на чужбине переселенцы из жарких стран суетливо прыгали в своих клетках, наполняя тесное помещение оглушительным свистом и щебетом.
— Мы из Медыни, калуцкие, — пояснил дед, осторожно притворяя дверь. — У нас каждая волость имеет свое предназначение. Из Хотисина идут по всей России бутоломы, иначе — камнерои, из Дворцов — столяры, из Желохова — печники, маляры, штукатуры. Наша Медынская волость занимается канарейками.
— Сами и продаете их?
— Зачем сами? Скупщики скупают, потом развозят птичек по всей империи.
— Кто же у вас, у калуцких, землей занимается? — спросил Петр Арианович.
— Землей? — удивился дед. — А откуда ей быть, земле-то? У нас, слышь ты, одних графьев да князей, почитай, десятка полтора или два. Им-то кормиться надоть или как?
— А Лиза говорила: была у вас земля.
— Ну, это когда была! Была да сплыла. Вода теперь на нашем поле, луга заливные.
— Чьи?
— Княгини Юсуповой, графини Сумароковой-Эльстон!..
Дед произнес двойной титул своей обидчицы чуть не с гордостью, будто ему приятнее было, что землю оттягала не простая помещица, а сиятельная.
— Мельницу она воздвигла на речушке, — словоохотливо продолжал он, — и плотину к ней. Вот и затопила вода землицу. Пошли мы к княгине, в ноги упали. Смеется: «Не я виновата — паводок, вода!» С тем и ушли.
— Судились с ней?
— Что ж судиться-то? К ней губернатор кофий приезжает пить.
Петр Арианович встал, сердито дернул плечом.