Повести о Ветлугине стр. 226
девушка. Она может понять женскую психологию, подать нужный квалифицированный совет…
— Каждые полгода нужен тебе новый совет!
Лиза, в общем, сочувствовала мне, но с оттенком неодобрения.
На память приходило первое посещение Петра Ариановича в Весьёгонске, когда она перевязывала ссадины на моей руке. Проворные пальчики двигались очень осторожно, чтобы не причинить боль, но губы были сердито оттопырены.
Так получалось и теперь.
— Разбрасываешься! — говорила она. — Размениваешь свое чувство на гривенники!
— Посмотрю, как ты не будешь разменивать! — отвечал я снисходительно. — У тебя поучусь!
— Гривенников не будет! Мне, знаешь, подавай всё сразу, в большущем золотом слитке. Я ведь жадная.
Случалось, что и Андрей вступал в разговор.
— Ну как, Лиза? — усмехаясь, спрашивал он. — Отпустила ему грехи? То-то. Вчера опять потряхивал чубом своим перед девушками. Не пойму я, Лешка, откуда у тебя слова берутся! Из книг, что ли, вычитываешь? Готовишься перед объяснением?
— Слова? — удивлялся я. — А они сами приходят в нужный момент. Да и не в словах дело, Андрей. Прикосновение решает, длинный ответный взгляд, интонация…
Я излагал это с глупо самодовольным видом и, так сказать, в популярной форме, снисходя к невежеству товарища… О, как нелеп я был тогда! И не нашлось никого, кто бы встал со стула и стукнул меня кулаком по глупой кудрявой башке!
Лиза, во
всяком случае, могла бы и должна была бы это сделать. Но нет! Слушала меня, чуть приоткрыв рот, с почти благоговейным вниманием. Потом тихонько вздохнула.
— Мне бы, знаешь, все-таки хотелось, чтобы были слова, — сказала она. — Ведь это раз в жизни бывает, если по-настоящему, правда? И слова при этом должны быть единственными, настоящими. Чтобы повторять и повторять их самой себе, когда станет грустно, или во время разлуки, и вообще во все трудные минуты жизни…
Андрей быстро вскинул на нее глаза и тотчас же опустил, будто сделал заметку в уме. Я не обратил на это внимания. Был слишком упоен, поглощен собой… Да, глупая кудрявая башка!
Мы нередко ходили в театры, в музеи, на публичные лекции втроем, «сомкнутым строем»: Лиза посредине, я и Андрей по бокам.
За все время только один раз я и Лиза остались вдвоем. Андрей совсем было собрался идти с нами, но в последний момент его вызвали в райком: мой друг был секретарем нашей факультетской партийной организации.
Очень красиво выглядела Москва-река! Похоже было, что устроители весеннего молодежного карнавала в Нескучном саду одолжили на время радугу, сняли с неба и аккуратно уложили ее между деревьями. Стоя на берегу, мы смотрели с Лизой на воду. Ветви закрывали от нас небо, но праздничный фейерверк был хорошо виден и в воде.
Сначала, как обычно, говорили об отсутствующих: хвалили Андрея за целеустремленность, потом Лиза запела вполголоса, немилосердно фальшивя:
Живет моя отрада
В высоком терему…
Оборвала, вопросительно посмотрела на меня.
Я предложил съесть мороженого. Затем мы катались на «чертовом колесе», хохотали над своими дурацкими изображениями в зеркальной «комнате смеха» и немного потанцевали на танцплощадке под баян.
Почему-то опять очутились на старом месте, на нашей аллейке у воды.
Было очень тепло. По Москве-реке плыли украшенные фонариками катера с пассажирами, толпившимися на верхней палубе. Оттуда нам кричали что-то, какую-то карнавальную чепуху.
Я был в приподнятом настроении, что называется «в