Повести о Ветлугине стр. 310
деревенька насчитывала, наверное, не более десятка изб, и было в них, помнится, что-то странное. Какие-то они были чуть ли не голенастые — как цапли!
Мой друг в задумчивости потер лоб. Остальные деревеньки вокруг Весьёгонска как будто не производили такого впечатления? Их низкорослые, угрюмые избы, с нахлобученными по самые наличники-брови крышами, казалось, ушли по пояс в землю: попробуй-ка, выковыряй оттуда! Избы же Поречья, наоборот, выглядели так, словно бы задержались ненадолго на бережку, приотдохнуть после длительного перелета. Крикни погромче на них, взмахни хворостиной, и тотчас испуганно взовьются, полетят дальше — искать более удобного места для ночлега.
Ну конечно, они же все стояли на сваях! Отсюда и это впечатление их непрочности, ненадежности.
Нынешнее Поморье не имело, понятно, ничего общего с дореволюционным Поречьем. Избы здесь стояли прочно — на кирпичном фундаменте.
Председателя колхоза Андрей разыскал на берегу, где рыбаки тянули сеть.
Оказалось, что Лизаветы Гавриловны, лица, по-видимому уважаемого, в Поморье нет; сегодня на колхозном грузовике отбыла в Переборы. А дед ее действительно проживает в колхозе.
— Деда мы вам представим, это у нас мигом, — бодро сказал председатель колхоза.
— Ну хоть бы деда, — растерянно ответил Андрей, думая про себя, что дед ему решительно ни к чему.
Присев на одну из перевернутых лодок, он угостил хозяев московскими
папиросами. Завязался мало-помалу разговор, неторопливый, как оно и положено в такой тихий вечер на берегу моря.
Но тут явился дед — в картузе и праздничном черном пиджаке.
Хотя прошло немало лет, Андрей сразу же признал старика, который разводил канареек на продажу «по всей Российской империи». Он мало изменился, только побелел весь да глаза выцвели, стали водянистыми, как у младенца.
На приветствие дед не ответил, недоверчиво приглядываясь к новому человеку.
— Старый старичок, — извиняющимся тоном заметил председатель. — Годов восемьдесят будет…
— И не восемьдесят вовсе, а семьдесят семь, — недовольно, тонким голосом поправил дед, подсаживаясь к рыбакам.
Сосед принялся скручивать ему толстенную цигарку из самосада: папирос дед не курил. Прерванный разговор возобновился.
— Слышали такое глупое слово «бобыль»? — сказал председатель, повернувшись к Андрею.
— Как будто… что-то…
— Ну, бобыль — значит одинокий, холостой. А у нас мужиков называли так. которые земли не имели. Без земли, стало быть, вроде как неженатый, холостой. Вот мы все, что нас видите, в бобылях числились до Советской власти. Я плоты гонял, этот в извозчиках был в Твери, дед птичек для купеческой услады разводил…
Все посмотрели на деда.
— А почему он птичками занимался? — продолжал председатель. — Потому что барыня с земли его согнала. У нее своей небось десятин с тыщу было, да еще дедовых две-три десятинки понадобились. Водой затопила их.
— Она плотину ставила, — уточнил один из колхозников. — Мельница ей понадобилась.
— Вот и смыло нашего деда с земли.
— Не простая, слышно, барыня была, — лениво заметил кто-то. — Тройная!
— Как это тройная?
— Три фамилии имела… Дед, а дед! Как ей фамилии-то были, обидчице твоей?
Обидчицу дед вспомнил сразу, будто проснулся.
— Княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон! — громко и внятно, как на перекличке, сказал он, подавшись всем туловищем вперед.
— А теперь он, гляди, какой, дед-то! — заключил председатель с удовольствием. — Его наше советское Рыбинское море с болота, со свай подняло и снова на твердую землю поставило…
Андрей почтительно посмотрел на