Повести о Ветлугине стр. 378
хвалил льдину.
— Выгодная конфигурация, — говорил он. — Треугольник. Острым углом он будет таранить, расталкивать льды. Дополнительный ледяной форштевень!
Однако выбранное поле было с подвохом. Едва задули ветры северо-восточных румбов, как корабль стал оседать на корму. Это было странно. Тюлин с Сабировым опустились на лед и обошли корабль. Особенно долго пробыли они у форштевня, заглядывая вниз, качали головами. Выяснилось, что под льдиной подсов — вторая косо стоящая льдина, ранее не замеченная. Теперь корабль сидел на ней и раскачивался при подвижках.
Андрей приказал уменьшить дифферент, перебросив грузы с кормы на нос. Корабль выровнялся. Но вечером произошла новая подвижка, и льдина-подсов опять неудачно повернулась.
Я выскочил на палубу. Ее перекосило набок — идти приходилось, держась за переборку. Сабиров, стоявший у кренометра, поднял озабоченное лицо.
— Крен — двадцать градусов!
Следом за мной выбежали Вяхирев и Синицкий, спустя некоторое время — Андрей. Лицо его было еще более серьезно, чем лицо Сабирова.
— Я из машинного отделения, — сказал он ровным голосом, каким говорил всегда в минуты опасности. — Запасной холодильник дал течь.
Сабиров опрометью кинулся из рубки, я — за ним.
Машинное отделение ярко освещено.
В трагической тишине аварии слышно было только тяжелое дыхание механиков, суетившихся подле крышки холодильника, и тонкое, певучее журчание. Из-за крена отливное отверстие холодильника очутилось под водой, прокладку у крышки пробило, и вода тоненькой струйкой начала поступать внутрь судна.
Спеша, догоняя друг друга, зазвучали удары била о рынду. Тревога! Тревога! Общий аврал! Над головой по трапам и палубе, как дождь, застучали быстрые шаги.
Андрей приказал проверить, хорошо ли закреплены аварийные запасы. Я поспешил наверх.
Крен увеличивался с каждой минутой. Вдобавок палуба обледенела, и ходить по ней стало очень трудно. Льды вокруг были спокойны, но под этим спокойствием таилась угроза. Они медленно кружились, как в хороводе. Видимо, льдина, на которую сел дном корабль, тоже двигалась, ерзала вместе с другими льдинами.
Я вернулся вниз.
За те несколько минут, что я пробыл вне машинного отделения, напор воды увеличился. Струи воды, пробиваясь в разрывы в прокладке, били с размаху в противоположную переборку.
Вот где сказался опыт прошлогоднего плавания! Наш коллектив был на редкость сколочен, сбит. Люди работали споро, без суеты, по какому-то наитию, почти без слов понимая Андрея и Тюлина, командовавших авралом. Если существует передача мыслей на расстоянии, то, вероятно, она проявляется именно во время аварий.
Часть команды подтаскивала к холодильнику доски и цемент. Несколько матросов бегом приволокли брандспойт, мгновенно собрали его и протянули шланг за борт. Тотчас же произошла перемена в зловещей какофонии: журчание струй заглушили мощные всхлебы заработавшего брандспойта.
Воду откачивали с яростью. Всех охватило какое-то вдохновение, азарт борьбы со стихией. Никогда моряк не чувствует себя до такой степени связанным со своим кораблем, как в минуты опасности. Каждый понимал, что судьба корабля — это его судьба!
А стрелка кренометра продолжала неудержимо двигаться. Она подходила уже к тридцати.
Вокруг отверстия, куда нахально ломилось Восточно-Сибирское море, сгрудились люди. Одеревеневшими от холода руками они городили, сколачивали доски.
Старший механик, мельком взглянув на выраставшую на глазах опалубку, шагнул к Андрею.
— Есть мыслишка, Андрей Иванович, — сказал он. — Разрешите спуститься с Сабировым за борт. Попробуем заткнуть снаружи эту дыру.
Отверстие к тому времени