Повести о Ветлугине стр. 38
набрали.
Подробности разговора Петра Ариановича с попечителем остались неизвестными. О них можно было судить по поведению дядюшки. В тот день он был оживлен более обычного и обедал с аппетитом.
— Уволен! — сообщил он, шумно высасывая из кости мозг. — Уволили нашего Пирикукия! Вызван для объяснения в Тверь!
Тетка взглянула на меня и перекрестилась.
…Вечером у нас были гости.
Столик для лото расставили в палисаднике. Оттуда доносились веселые голоса, звон стаканов и вилок. В руках у меня был Майн Рид, но читать не хотелось.
Быть может, в тот вечер кончилось мое детство? Выдуманное перестало увлекать. Настоящая, реальная, суровая жизнь со всеми ее радостями, горестями, опасностями подхватила и понесла куда-то в неведомое — из тихой заводи в океан…
Я услышал, как камешек ударился в подоконник. Пауза. Дробно ударился еще один.
Распахнув окно, выглянул наружу. Темно было, хоть глаз выколи. Спросил шепотом:
— Ты, Андрей?
Что-то зашуршало в кустах под окном, шмыгнуло носом, сердито сказало:
— Не Андрей… Я, Лизка…
— О! Лиза! Что ты, Лиза?
— Попрощаться зовет…
— Кто?
— Он. Уезжает.
Я, по существу, находился под домашним арестом, впереди маячила предсказанная попечителем тройка по поведению, но, понятно, не колебался ни минуты. Кинувшись к кровати, быстро сдернул подушки, бросил их особым образом, прикрыл одеялом. Отошел, оценивая взглядом. Уложил складки еще небрежнее.
Лиза с удивлением следила за мной через окно.
Да, теперь будет хорошо! Человек спит на кровати. Человек читал Майн Рида, уронил на пол, заснул.
Я перемахнул через подоконник. Майн Рид остался лежать раскрытый на середине…
Держась за руки, мы побежали с Лизой вдоль изгороди. За густыми кустами сирени горела лампа. Мошкара трещала крыльями вокруг нее.
У калитки пришлось переждать, пока отойдет гость, куривший папиросу.
Кто-то сказал за столом, подавляя зевок:
— А без него, что ни говори, скучно будет в Весьёгонске!
Стук кубиков лото. Голос исправницы:
— У кого тринадцать? У вас? Он революционер! И опасный!
Дядюшка поддержал:
— Учил, говорят, что ничего незыблемого в географии нет… Как — нет? А существующий в Российской империи государственный строй? Ага! То-то и оно!
— Не революционер… Еще (не «ещё», а по-церковнославянски «еще») не революционер, однако же закономерно идет к тому, чтобы стать таковым…
— Вы фаталист, отец Фома!
Гость, куривший папиросу, отошел. Мы скользнули в калитку.
Как-то получилось, что не разняли рук: бежать по темной улице было удобнее, взявшись за руки. Бежали молча. Перепрыгивали через канавки, шарахались от возникавших силуэтов прохожих. Вечер был сырой. От Мологи медленно наползал туман, по-местному называемый мга.
Мы миновали дом исправницы, направляясь к заставе.
— Там, — коротко пояснила Лиза. — Велел туда.
Андрей уже сидел на перекладине шлагбаума и вяло ответил на мое приветствие.
Вскоре из тумана послышалось тпруканье извозчика. Железная дорога в те годы еще не доходила до Весьёгонска.
Петр Арианович сначала пожал нам руки, как взрослым, потом обнял и расцеловал, как маленьких.
— Спасибо, ребятки. Спасибо за все!
— За что же, Петр Арианович?
— О! За многое! Вам не понять сейчас… За бодрость, верность, за веру в мечту!.. — Он спохватился: — А подарок? Что же подарить вам? Все вещи запакованы… Хотя…
Он порылся в карманах. Послышался тонкий металлический хруст. Петр Арианович протянул нам на обрывке цепочки крохотный компас, служивший ему брелоком к