Повести о Ветлугине стр. 382
собирались зайти к нашим островам с тыла.
Вначале предполагалось, что самолет опять поднимется в воздух и поведет за собой корабль кратчайшим путем к полынье, выбирая разводья среди льдин. Но туман, повисший непроницаемой пеленой над «белым пятном», мешал этому. Ледокол двинулся на юг почти в сплошной мгле, как слепой с вытянутой вперед палочкой.
— К эхолоту! — приказал Андрей, и я сбежал вниз в рубку.
В рубке тихо. Только мерно тикают часы да шелестит бумага. Все знакомо, буднично, словно бы находимся еще вне «белого пятна». Но мы уже внутри него.
Вошли, прорвались!..
Не помню, сколько времени я просидел, не спуская глаз с медленно двигавшихся квадратиков кальки, — наверное, очень долго, потому что заболела спина.
На пороге появился Андрей.
— Ну как?
— Глубины уменьшаются, но очень медленно…
Глаза у Андрея воспалены, красны. Он не говорит таких слов, как «крепись», «мужайся». Просто стоит над вращающимся валиком эхолота и смотрит на меня.
— Продрог? — говорю я.
— Нет. Просто так… Пришел к тебе.
— Жаль, что туман!
— Ничего не поделаешь. Маре инкогнитум! Море тайн, море тьмы… Слушай: я посижу у эхолота, сменю тебя. Приляг на четверть часа… До Земли еще далеко.
— Нет. Я только поднимусь на мостик, погляжу, как там, и сейчас же назад…
Туман, пока я был в рубке, сгустился еще больше. Он обступил корабль со всех сторон. Изредка в разрывах тумана, как в колодце, мелькало чистое небо. С бака доносились монотонные возгласы впередсмотрящих.
— Слева по борту торос!
— Прямо по борту разводье!..
Из мглы шагнул ко мне человек и сказал голосом Сабирова:
— На эхолот только и надежда. Не выскочить бы на мель!
Я присел на скамью, прислушиваясь к успокоительно-равномерному пощелкиванию тахометра.
За плечами рулевого и за спицами штурвала видны ломающиеся, уходящие в воду льдины.
Впечатление такое, будто плывем под водой. В столбах света несутся впереди дрожащие водяные капли. Прожекторы вырывают из мглы то края ледяных полей, то тускло отсвечивающую черную тропинку разводьев.
И вдруг почудилось, что я в Весьёгонске.
Плохо видно в струящемся сумраке воды. Стебли кувшинок перегораживают улицу, как шлагбаум. Бревенчатые низкие дома оплетены водорослями. Стайки рыб мелькают в черных провалах окон.
Ну конечно, а как же иначе! Ведь это Подгорная улица, а она затоплена, ушла на дно!
Делаю усилие, вскидываю голову. По-прежнему в свете прожекторов колышется туман, палуба подрагивает под ногами.
Наверное, я здорово вымотался за этот день, особенно во время полетов, когда нервы буквально вибрировали от напряжения, потому что тотчас же снова задремал.
Мне привиделось, что я лежу в своей каюте. Ко мне на цыпочках вошел Петр Арианович. Хочу встать, но он останавливает меня, садится на краешек койки, большой теплой ладонью ласково проводит по моему лицу.
— Ну и устал же ты, Леша, — говорит он. — И постарел… Глаза по-прежнему твои, а морщинки у рта не твои, чужие. И седина сквозит в висках. А ведь по возрасту ты еще не стар… Жаль будить тебя, но… Надо вставать, Леша! Вставай, вставай! Эхолот показывает семь метров!
Он тряхнул меня за плечо. Я открыл глаза и увидел, что это не Петр Арианович, а Андрей склонился надо мной.
— Вставай! — настойчиво повторил Андрей. — Семь метров под килем!..
Корабль стоит на месте. Два пучка света