Повести о Ветлугине стр. 47
подать!..
Глава четвертаяХРАНИТЕЛИ КОМПАСАТеперь над нашим с Андреем письменным столом висел между расписанием лекций и отрывным календарем маленький компас-брелок — подарок Петра Ариановича. Стрелка, закрепленная неподвижно, указывала на северо-восток.
Я бы сказал, что образ нашего учителя с годами как бы прояснился. Второстепенные черты отошли в тень, стушевались, на передний план выступило то главное, что составляет сущность человека.
В ушах начинал звучать негромкий хрипловатый басок: «Всегда тянет узнать, посмотреть, что за тем вон поворотом или перевалом. Мог бы идти так очень долго, часами…»
Или же слышалась песня о соколе:
Сидит он уж тысячу лет,
Все нет ему воли, все нет…
Сразу по приезде в Москву я поспешил навести справки в Наркомпросе. Нет, в списках педагогов Петр Арианович не числился.
Я обратился в отдел кадров Академии наук. И среди научных работников не было Петра Ариановича.
После некоторых колебаний мы решились написать Веронике Васильевне. Ответа на письмо не получили. Потом узнали стороной, что Вероника Васильевна вышла замуж — вскоре после революции — и переехала на жительство в другой город. Оборвалась и эта тоненькая ниточка, связывавшая нас с Петром Ариановичем.
Что же произошло с ним? Неужели умер?..
В это было трудно поверить. О таких людях, которые всеми помыслами и делами своими устремлены в будущее, не так-то просто сказать: «умер».
Умер, не нанеся на карту свои острова?..
Да, клад, завещанный Петром Ариановичем, оставался нетронутым. То был географический клад — острова, охраняемые льдами и туманом. И на пути к островам нельзя было «рыскать», как говорят моряки, то есть отклоняться от заданного курса. Стрелка компаса, закрепленная неподвижно, указывала на северо-восток!
— Не забывай афоризм, — поучительным тоном повторял Андрей. — «Если хочешь достигнуть чего-нибудь в жизни, будь целеустремленным».
Андрей гордился своей целеустремленностью. Я порой разбрасывался, по его мнению.
— У тебя шквалистый характер, — сказал он однажды.
— То есть?
— Как ветер, налетающий порывами.
— A y тебя?
— О! Постоянно дующий легкий бриз, — сказал он, но сам не выдержал и захохотал.
Вот уж ничего похожего на бриз, на его нежнейшее, ласкающее дуновение!
Наружность моего друга соответствовала его характеру: остался букой, таким же, каким был в детстве.
Он не имел уменьшительного имени. Язык не повернулся бы назвать его Андрюша или Андрейка. Андрей — это было то, что полагалось. Андрей — это было хорошо!
Только крупный вздернутый нос нарушал общее впечатление. Очень забавны были эти широкие, будто любопытные ноздри. И по-прежнему нос смеялся со всем лицом: покрывался мелкими складочками и морщинками, точно Андрей собирался чихнуть. Смеялся мой друг не часто, но зато уж закатывался надолго, совсем как Петр Арианович.
…Устроились мы в бывшем студенческом общежитии между Пречистенкой и Остоженкой. То была необычная квартира. За сравнительно короткий срок она переменила несколько хозяев. До революции здесь обитал какой-то богатей, роскошествовавший в просторных высоких комнатах, отделанных под дуб, с тяжелыми лепными карнизами. Потом его вытряхнули вон, а дуб и карнизы остались, но уже перегороженные стеночками. По коридору, громко переговариваясь и хохоча, забегали студенты и студентки, на разные голоса завыли на кухне примусы, и в ванной поселился мрачный ветеринар с усами и бородой.
В спешке понаделали слишком много комнат, и самого разного калибра. Одна была так велика, что в