Поводырь - 4 стр. 5
как бы не от мира сего. Оба померли по одному разу... Однополчане, вроде как, едрешкин корень. Тебе, малыш, этого не понять.
Есть, правда, одно отличие. Этот-то, Федор, свет Кузьмич, уж точно в то беспросветное место, где миллион лет томилась моя душа, не попал. Я просто в этом уверен! Не ведаю, кем на самом деле был этот старец - царем, не сумевшим найти в себе силы и дальше тянуть неподъемный груз грехов, или другим каким-нибудь дворянином. Но ведь, самое-то главное - смог же он вовремя одуматься. Отринуть все неправедное и податься в странствия.
Спорный, конечно, метод. Не наш. По мне так
и вовсе - никчемный. В стиле небезызвестного графа Толстого. Все бросить, отречься, обрядиться в вериги, и перестать противиться злу. Спасти себя, а до остальных и дела нет. Много бы я наискуплял, если бы в монастырь поклоны иконам бить отправился?! И не верю, что чего-то подобного ждет от меня Господь. Не верю, и все тут! Иметь силы и возможности, и ничего не сделать? Оставаться непредвзятым наблюдателем? Молить и молиться...
- Ты там передай, кому следует, Кузьмич, - хмыкнул я. - Фиг ему, а не монастырь. Пусть версту рельсового пути за "Отче наш" принимает, а каждый лишний рубль в крестьянской семье - за аминь! И с Кариной разберусь. Не принцесса, чай. И не тайны Мадридского двора. Не так уж и сложно выяснить - кто, скорее всего, отец народившегося еще человечка. Будут хотя бы сомнения, что я - не брошу.
Герман испугался. Он так всегда. Чуть что - начинает на немецком молиться. Можно подумать, Богу не все равно - на каком языке к Нему обращаются.
- Вот, Герочка мой и отмолит, если что, - я, похоже, начинал злиться. То-то так щеки вспыхнули. - А ежели чего-то особенного от меня желаешь, хоть знак бы подал. Мне и намека хватит...
И вздрогнул. Почувствовал, что кто-то стоит за плечом, а я и скрипа шагов по снегу не слышал. И револьвер, опрометчиво, за поясом под пальто. Быстро не вытащишь. В шее словно десяток лишних костей образовался, мешающих легко повернуть голову.
- Ваше превосходительство, - негромко, едва-едва чтоб слова было слышно за колокольными перезвонами и свистом ветра, голосом Карбышева, выговорил человек из-за плеча. - Дурные вести.
Выдохнул сквозь сжатые зубы, и повернулся всем телом.
- Я задумался, Миша. Ты что-то сказал?
- Насилу вас сыскал, Герман Густавович. Слава Господу, Апанас подсказал... От Афанасьева, Николая Андреевича, посыльный приходил. Послание принес. Я имел смелость прочесть. Беда, Ваше превосходительство!
- Британская империя объявила войну? - пошутил я. Ну не было у меня предчувствия надвигающихся неприятностей, едрешкин корень, и все тут! Даже, к вящему моему удивлению, как-то даже наоборот. Подъем душевный ощущался. Что-то новое на пороге. Какой-то поворот. И, что самое главное - конец моим терзаниям и разочарованиям.
- Нет, что бы!? - отшатнулся бывший жандармский поручик.
- И в Государевой семье все живы и здоровы? - на всякий случай, уточнил я. Убедился, что и тут без каких-либо изменений, и подвел итог. - Ну, значит, то не беда, а легкая неприятность. Так что именно наш бравый штабс-капитан так торопился мне сообщить?
-