Поводырь. Часть вторая. стр. 41
свое удовольствие…
Он взошел на крутой бережокИ костер над рекою разжегМимо девушка шла, к казаку подошла,Что с тобою случилось, дружок?Наш зарубежный гость, принуждаемый любвеобильным сотником, тоже пытался петь. Хотя бы гласные тянуть. Только слов, в отличие от меня, он не знал, так что получалось забавно.
Отвечал ей казак молодойОсетра я ловил под водойБуйна речка быстра, не поймал осетраЗачерпнул я воды ледянойЕще смешнее стало, когда Мангдай стал переводить субалтерну смысл того, чему тот пытался подпевать. Наверняка, ни до, ни после этого дня, тайджин никогда боле не пел песню о русском казаке. То-то у него глаза квадратными сделались.
Говорила казачка емуНе коптись, дорогой, на дымуУходить не спеши, сапоги просушиРазведешь ты огонь на домуХотя, черт его знает. Чужая душа — потемки. Тем более, что наш доктор утверждал — у монголоидов вообще души может и не быть.
Был казак тот еще молодойДа к тому же еще холостойЭх, дощечка, доска. Подвела казакаНе дошел он до дому весной.Тут Безсонов заплакал. Это помню. И даже знаю почему. Наверное — дом вспомнил. А китаец принялся что-то хлюпающему носом гиганту втолковывать. И, похоже, сотник даже его понимал…
Принтц сцепился языком с Барковым. Спорили до хрипоты о Божьем Промысле в свете расового вопроса. Корнилов торговал водкой с зайсанами. После бесславной гибели Турмека и большей части его "эскадрона" огромные земельные угодья остались без хозяина. Мангдай с Могалоком уже мысленно прибрали бесхозное, а тут коварный хорунжий с бочонком спиртного. Гилев с Хабаровым что-то тихонько обсуждали с Костровым у костра. А Артемка кормил остывшим мясом казачий хор. И только мне совершенно нечем было заняться. Или я просто не помню?
Просыпался долго, и как-то — трудно, раздельно. Сначала глаза открылись, потом мозг. И то — с помощью матерящегося Германа. Нашел себя на толстенной, пахнущей каким-то животным, кошме, в бревенчатом пороховом складе.
Похмельный синдром во всей его красе. В голове —
бяка, во рту — кака. По телу словно бульдозер пол ночи катался, и слабость такая, будто бы вторую половину темного времени суток я тот механизм сам и толкал.
Слава Богу, взрослым людям не нужно изобретать лекарство от этой, одной из самых распространенных в Сибири, хвори. Всего-то и делов — встать, пройти пару сотен шагов до края оборонительного вала к нашему лугу, и там отыскать хотя бы грамм тридцать того отвратительного самогона, что мы глыкали вчера. Обычный житейский подвиг с достойной наградой.
Труднее всего — встать. Мир качается, внутри организма кто-то завелся и пытается вылезти через рот. Еще и дерется, лупит, гад, по черепу. Как ему только мозги не мешают? А вот это ты, Герочка, врешь! Есть у меня мозг. Где-то ведь ты, тварь глумливая, прячешься…
Труднее всего — идти. Земля что ли, какая-то пьяная попалась? Чего это она покачивается? Землетрясение? А что, может и так. В начале двадцать первого века эти места так тряхонуло, что асфальт на Чуйском тракте буграми и трещинами пошел. Больше семи балов по какой-то там шкале. Были бы тут постройки капитальные — одни руины бы остались…
Останавливаться — легко. Топ ногой, и все. Стоим, на валяющегося у высокого колеса орудийного лафета китайского офицера смотрим. И сами