Поводырь. Часть вторая. стр. 84
а чем еще могла быть здоровенная, прямо-таки — сказочных размеров печка — вызывала уныние. Я и близко подходить не стал. Понятия не имел — на что там нужно было смотреть, чтоб оценить уровень оснащенности практически средневекового заводика. А вот испачкаться в саже, которой там было покрыто абсолютно все — можно было легко.
Сбоку, какая-то чудная конструкция. Несколько железных или чугунных плит, поставленных на попа, как костяшки домино. И с дырками, будто кто-то стрелял в "костяшки" из крупнокалиберного пулемета. Так и не отгадав предназначение этих штуковин, вышел.
От отдельного строения, тоже оснащенного приводами, шел стойкий запах опилок, пыли и смолы. Лесопилка. И, похоже, остановленная вместе с заводом. Как и пристроенная сбоку мельница. Эти-то зачем закрыли? Я еще могу понять почему потушили домну. Иссякло месторождение железа, или возить руду стало далеко и дорого. Но что, люди перестали молоть зерно и пользоваться досками? А рабочим какой-никакой, а приработок…
Диверсия, или преступная халатность?
На тракте, где я оставил лошадь, казаки веселились. Гоняли нагайками по лугу троих мужиков в коричневых мундирах Горной Стражи. Ну, чисто дети. На минуту без присмотра нельзя оставить…
— Что случилось? — спросил оставленного у лошадей коновода.
— Борзые, Ваше превосходительство, — пожал плечами казак. — Уставу не ведают. Учить надобно.
— Не поубивайте только, — застрожился я. Нагайка — неприятная штуковина, легко способная привести к летальному исходу.
Можно было конечно остановиться на постой в Томском, но я не захотел. Решил, что нужно соблюсти некоторую дистанцию. Помощь помощью, а сядут на шею и ноги свесят. У русских — это легко и непринужденно получается…
Блин, похоже, это не моя мысль, а Германа. Раньше-то я легко отличал его шепот от своих размышлений, а эту только по совершенной ее несуразности, выловил. Как же он, мой мозговой партизан, сумел-то? Ей! Чего молчишь?
Лагерь обустроили к северу от села, на берегу, выше по течению реки. До леса было далековато — не меньше версты. На обширном лугу не осталось доже пней — все выкорчевали на древесный уголь. Так что за топливом для костров сотник отправил верховых, а сам поехал в селение, искать старосту.
В котлах уже закипала вода, когда вернулся Безсонов. Я успел умыться, побриться и переодеться в немного мятую, но зато — чистую одежду. Так что старосту селения, пожилого, широкоплечего, с длинными руками человека, встретил в приличествующем положении виде.
— Селиван, Ваше превосходительство, — представил бородатого дядьку сотник. — Навродь старосты тут. Так-то мировые исче здесь не бывали, уставы не писали. А этого вот селяне на сходе выбрали, когда завод закрыли.
Я кивнул. Поблагодарил этим Безсонова и поздоровался с Селиваном одновременно. Представился сам, потом рассказал о продуктах, привезенных с собой. Предложил рассказать о их житье-бытье.
В общем, через дык-мык и пень-колоду, после двух часов расспросов и уточнений, выяснилось вот что:
В Томском жило около четырехсот мужиков, мастеровых и урочников, с семьями. Было еще с десяток трактовых кузнецов, четыре семьи охотников и полсотни извозных. Всего — примерно две тысячи, если считать с бабами, детьми и стариками. Осенью прошлого года приезжал из Барнаула горный чиновник, выписавший бумаги на вольные. Причем большинство, к вящему их удивлению, было записано в крестьянское сословие, и им отписано было по десятине земли.
Только