Похождения Невзорова, или Ибикус стр. 10
Окруженный дамами, сажусь пить чай с ромом. Подают торт, ставят на стол...
Семен Иванович уже давно глядел на столик перед диваном. Сердце чудовищно билось. На столике стояла человеческая голова. Глаза расширены. На проборе, набекрень - корона. Борода, усы... "Чья это голова, такая знакомая?.. Да это же моя голова!"
У него по плечам пробежала лихорадка. Уж не Ибикус ли, проклятый, прикинулся его головой?.. Граф захватил еще понюшку. Мысли вспорхнули, стали покидать голову. Рядом в кресле беззвучно смеялась Алла Григорьевна.
Несколько недель (точно он не запомнил сколько) граф Невзоров провозился с Аллой Григорьевной. Вместе обедали, выпивали, посещали театры, по ночам нанюхивались до одури. Деньги быстро таяли, несмотря на мелочную расчетливость Семена Ивановича. Приходилось дарить любовнице то блузку, то мех, то колечко, а то просто небольшую сумму денег.
В голове стоял сплошной дурман. Ночью граф Невзоров возносился, говорил, говорил, открывались непомерные перспективы. Наутро Семен Иванович только сморкался, вялый, как червь. "Бросить это надо, погибну", - бормотал он, не в силах вылезти из постели. А кончался день, - неизменно тянуло его к злодейке.
На одном и том же углу, в продолжение нескольких дней, Семен Иванович встречал молчаливого и неподвижного гражданина. По виду это был еврей, с ярко-рыжей, жесткой, греческой бородой. Он обычно стоял, запрокинув лицо, покрытое крупными веснушками. Глаза - заплаканные, полузакрытые. Рот резко изогнутый, соприкасающийся посредине, раскрытый в углах. Все лицо напоминало трагическую маску.
- Опять он стоит, тьфу, - бормотал Невзоров и из суеверия стал переходить на другой тротуар. А человек-маска будто все глядел на галок, растрепанными стаями крутившихся над Москвой.
Наступили холода. По обледенелой мостовой мело бумажки, пыль, порошу. Шумели на стенах, на воротах мерзлые афиши. Надо было кончать с Москвой, уезжать на юг. Но у Невзорова не хватало сил вырваться из холодноватых, сладких рук Аллы Григорьевны. Он рассказал ей про человека-маску. Неожиданно она ответила:
- Ну, и пусть, все равно недолго осталось жить.
В этот вечер она никуда не захотела ехать. На темных улицах было жутко - пусто, раздавались выстрелы. Алла Григорьевна была грустная и ласковая. Играли в шестьдесят шесть. Дома не оказалось ни еды, ни вина, не с чем было выпить чаю. Понюхали кокаинчику.
В полночь в дверь постучали, голос швейцара пригласил пожаловать на экстренное собрание домового комитета. В квартире помощника присяжного поверенного Человекова собрался весь дом, - встревоженно шумели, рассказывали, будто в городе образовался Комитет Общественного спасения и еще другой - Революционный комитет, что стреляют по всему городу, но кто и в кого - неизвестно. Из накуренной передней
истошный голос проговорил: "Господа, в Петербурге второй день резня!" - "Прошу не волновать дам!" кричал председатель Человеков, стуча карандашом по стеклянному абажуру. Оратор, попросивший слова, с обиженным красным лицом надрывался: "Я бы хотел поставить вопрос о закрытии черного хода в более узкие рамки". Седая возбужденная дама, протискиваясь к столу, сообщала: "Господа, только что мне звонили: Викжель всецело на нашей стороне". - "Не Викжель, а Викжедор [Всероссийский исполнительный комитет железных дорог], и не за нас, а против, не понимаете, а вносите панику", - басили из-за печки. "Господа, надрывался Человеков, - прошу поставить на голосование вопрос об удалении дам, вносящих панику".
Наконец