Правда выбора стр. 2
не видел? Может тунгусы набежали, или татары? – все пытался отговориться сын боярский.
Игнат наконец вытряс из кошеля бумажку, протянул ее приказчику. Похабов поднял удивленно бровь:
– Не гневи, смерд!
Клочок бумажки его не убедил.
– Пытай меня! – почти выкрикнул Игнат, а потом бросился к завалинке, начал развязывать тючок поняги. – Остяки на котце стояли, я на озера по дичь ходил. Вернулся – чумы пожжены, люди побиты. Под чумом жена моя, дети малые, одно костье осталось!
– Жена? – проговорил Похабов, – инородка? Так чего блажишь? Поди новую купи! Казачков в поход отправилось сколько, жен осталось – на базар не ходи!
Игнат выпрямился, изменился в лице:
– Крещеная, венчаная! Дети – русские! Побойся бога!
Понял, что слишком гордо бросил слова в лицо приказчику. Выхватил из поняги двух копченых уток, протянул их в руки Похабову:
– Прими в почесть!
Тот скривился:
– Что в почесть сыну боярскому суешь? Уток? Срамота! – потеряв желание продолжать разговор, Похабов двинулся в ворота, – Верно было, татары налетели.
– Олонец мое прозвище, еще прозвание – Ослоп, – сказал Игнат и замер.
Похабов сам остановился.
Что-то слышал приказчик об Игнате Ослопе от старых казаков. Будто ходил охочим человеком со служилыми, на Лену, на Колыму, отличался и в боях, и в жестокостях.
– Никогда не просил ничего за добытый в казну ясак, ни жалования не искал, ни подарков! – с бессильной обидой проговорил Игнат, – хоть свое соблюди, ты ж приказчик Маковского! Дай правежа Зобу!
– Что?! – рассердился Похабов и махнул плетью, – ты кого винить?.. кого?.. Сам от государевой службы, повинностей бегал, в охочих отсиживался, и тем взялся попрекать?!
Лет десять назад было то, о чем говорили про Ослопа. Того лиходея Похабов, пожалуй, и к себе бы взял. А этот жалкий человек с острым черным лицом, в инородческом платье ничего уже не стоил, только раздражал зря и назойливо добивался сыска, которого приказчик хотел избежать.
Игнат поднял подбородок, ноги его подломились, и он упал на колени, весь прямой как палка, с лицом, дрожащим от горя и обиды. Утки в безвольных руках ткнулись в пыль.
Похабов снова поморщился:
– Как ты сказал, так татары делают. Не иначе они налетели. По ним сыск проведут. На Зоба ябеды не говори, – он пошел в ворота, услужливо распахнутые дворней, которая с изумлением уже смотрела на Игната и ждала, чем все закончится. В створе ворот обернулся, смягчился, – Новый закон теперь. Приведешь сюда ко мне Зоба, да послухов какие под присягой твои слова покажут, будет тебе правеж.
Похабов бросил еще один суровый взгляд на просителя и поднял зажатую в кулаке плеть:
– Но извет на меня сочинишь, руку отрублю, кнутом до смерти забью!
Ворота захлопнулись. Игнат остался перед ними на коленях, безвольно опустив руки, и едва шевеля губами:
– Христом богом молю, Христом богом…
– В четыре дня дошел? На волок, да потом еще волоком? – Фрол Семенов, подьячий съезжей избы Енисейска, поставил на стол миски и кружки.
Был он высокий, слегка сутулый, но крепкий, как большинство сибирских служилых. Возрастом лет на десять моложе Игната, однако бороду уже имел с легкой проседью. Потрепанный и вытертый стрелецкий кафтан он старался носить с некоторой лихостью. Да и во взгляде было что-то шальное, что выделяло подьячего среди обычных чернильных крючков. Приняв