Принцип относительности стр. 2
Над головой что-то свистит, по броне бьют осколки и комья мерзлой земли. Я пригибаюсь, убираю голову из командирской башенки — она звенит и вибрирует, как колокол.
— Сто пятьдесят два миллиметра, — говорит Пауль.
Я киваю и снова вздрагиваю вместе с танком, на этот раз слабее — второй снаряд ложится дальше. Очевидно, русские еще не пристрелялись. Это исправимо, к сожалению.
Третий снаряд ложится совсем рядом. Уши закладывает, на броню обрушивается целый ливень снега, земли и металла, один осколок ударяет в командирскую башенку прямо напротив моей головы, звонко рикошетит, правое ухо перестает слышать. Машина подпрыгивает и слегка накреняется. Попробуем управлять боем изнутри, через штатные приборы наблюдения. Черт возьми! Передний триплекс поврежден осколком, не видно почти ничего.
— Может, позицию сменим? — спрашивает Михель.
Обращение «герр оберлейтенант» он не употребляет, в бою все разговоры ведутся без чинов.
Я размышляю над вопросом всего пару секунд. Мой ответ лаконичен:
— Нет.
Окоп у нас, конечно, дрянной, но лучше такой, чем никакого. Если бы хватило времени и сил отрыть запасную позицию… Да и не спасет никакой окоп от прямого попадания пятидесяти килограммов металла и взрывчатки, при таком весе снаряда уже не очень важно, бронебойный он или нет. Особенно если ударит сверху, где броня совсем тонкая.
Нет, так координировать огонь решительно
невозможно. Сколько ни напрягай зрение, видишь только дым, да еще снег и земляную пыль, поднятые взрывом. Я принимаю решение:
— Осколочным заряжай! Неприцельно огонь!
Пауль выпускает в белый свет четыре снаряда и подкрепляет впечатление длинной пулеметной очередью. Пусть русские думают, что мы что-то видим. Пусть боятся.
В какой-то момент я понимаю, что артобстрел прекратился, гаубичные «чемоданы» больше не падают. Открываю люк, высовываюсь, осматриваюсь. Снежная пыль оседает очень медленно, видимость все еще плохая. Хорошо, что сегодня пасмурно, на ярком свету снежная пыль слепит просто ужасно.
В оглушенную голову проникает какой-то непонятный шум. Неужели… Снимаю наушники, прислушиваюсь. Нет, вроде померещилось, тьфу-тьфу-тьфу.
Боковой бруствер окопа внезапно взрывается, на меня обрушивается снежная лавина. Я падаю на сиденье, снег продолжает сыпаться, я оглушен, глаза, нос и рот забиты, я кашляю и отплевываюсь. Мир начинает плыть, я не сразу понимаю, что поворачивается башня танка. Очевидно, Пауль принял командование.
Башня останавливается. Мои уши ничего не слышат, но я чувствую телом характерные вибрации — Ульрих загоняет в пушку снаряд. Выстрел!
К этому времени я успеваю выплюнуть почти весь снег, набившийся в рот. На зубах скрипит — снег густо перемешан с землей. Протираю глаза, промаргиваюсь и вижу искаженное в беззвучном крике лицо Пауля. Его губы шевелятся, но я не понимаю, что он говорит. Перевожу взгляд на Ульриха, он только что выбросил стреляную гильзу, тянется за бронебойным снарядом и…
Открываю глаза, потягиваюсь, встаю с кресла. Легкая сегодня выдалась смерть.
В поле зрения вплывает Киса. Спрашиваю:
— Что это было?
— ИСУ-152, — отвечает Киса. — Прямое попадание бронебойным в корму. Твой наводчик промахнулся, русский успел сделать второй выстрел, вас разорвало.
— Покажи этот эпизод снаружи, — говорю я. — Или пока нельзя?
— Нет, — качает головой Киса, разрушая мою несмелую надежду. — Бой закончен. Гостей не было, все, кроме тебя — боты.
Я вижу, как огромный угловатый монстр, украшенный красными звездами, прет напролом через лес, ломая мелкие деревца. Как