Привет от Вернера стр. 31
Что это – такой богатый человек, да? И Гизи рассмеялась. Оказывается, что это вовсе не человек, этот МОПР, хоть он и богатый, – это много людей, целые тысячи, даже миллионы, потому что это такая организация – МОПР: это Международная организация помощи революционерам. Вот что это такое! Все члены этой организации собирают деньги в одну общую кассу, кто сколько может. Гизины мама и папа тоже члены МОПРа, они тоже платят туда деньги, но совсем немножко, копейки, то есть пфенниги, потому что у них в Германии не копейки, а пфенниги, и на эти пфенниги они и приехали в СССР. То есть не на эти самые пфенниги, которые они отдали в МОПР, а на много пфеннигов, и копеек, и пенсов, и других иностранных денег, которые собирали члены МОПРа. Все это Гизи мне интересно рассказала.
А я опять рассказал ей про горизонт. Я сказал, что на даче тоже можно видеть круг горизонта, особенно в чистом поле.
– Ты хочешь видеть горизонт в чистом поле? – спросил я Гизи.
И она сказала, что хочет. Тогда я сказал, что скажу маме и отцу скажу, и ее обязательно возьмут, и никаких денег платить не надо, никаких пфеннигов, просто мы ее пригласим, и все. И Гизи сказала:
– Danke! (Это значит: «Спасибо!»)
Разговаривая, мы с Гизи незаметно подошли к Ляпкину. Он все ходил на своих лыжах вокруг Памятника. Он двигался еле-еле, широко расставив ноги, и пыхтел, то есть сопел. Доказав еще раз, что он Сопелкин. И страшно воображал. Из-за своих лыж. Он стал весь красный.
Когда мы подошли, Ляпкин остановился и посмотрел на нас.
– А у меня лыжи! – сказал он.
Но я это пропустил мимо ушей. Гизи все равно не поняла, и я не стал ей этого переводить. Я это пропустил мимо ушей, а сам сразу его огорошил... Думаете, я насыпал на него горох? Вовсе нет! Зачем мне сыпать на него горох, когда я его и так огорошил, безо всякого гороха.
– Вот ты тут ходишь и думаешь – ты в середине? – спросил я его.
– Как – в середине? В какой? – переспросил он.
– Ну, в середине! Как ты не понимаешь! Вот ты скажи: ты в середине двора?
Ляпкин неуверенно посмотрел вокруг, потом на Памятник Воровскому, потом на нас.
– Да, – сказал он.
– Ну, а вообще? – спросил я ехидно.
Гизи смотрела и слушала.
– Как – вообще? – спросил Ляпкин.
– Эх, ты! Не понимаешь! В середине ли ты горизонта – вот что!
Ляпкин смотрел на меня, моргая. Он совсем растерялся.
– Эх, ты! – сказал я опять. – Ну, скажи
вот что: в середине ты земли или нет?
– А ты? – спросил Ляпкин.
– Я в середине! – сказал я.
– Почему?
– Потому что я всегда в середине!
– Тогда я тоже в середине! – сказал вдруг Ляпкин.
Я расхохотался:
– Это ты? Ты-то в середине? В какой ты середине?
– В середине двора, – сказал Ляпкин.
Я опять расхохотался.
– Не понимаешь ты! – сказал я. – Ты в середине двора, а я вообще в середине! Понимаешь? Вообще! Я в середине всей Земли! Всего мира! И Гизи со мной в середине! А ты сбоку!
– Почему я сбоку? – обиделся Ляпкин. – Я тоже в середине!
– Это ты сейчас в середине, потому что мы