Призрак Александра Вольфа стр. 60
А тысячи счастливых существований? - Да, людей, которые живут, как слепые щенята. - Не непременно, может быть иначе. - Если у нас есть то свирепое и печальное мужество, которое заставляет человека жить с открытыми глазами, разве вы можете быть счастливы? Нельзя даже представить себе, чтобы те, кого мы считаем самыми замечательными людьми, были счастливы. Шекспир не мог быть счастлив. Микеланджело не мог быть счастлив. - А Франциск Ассизский? Мы проходили по мосту через Сену. Над рекой стоял ранний туман, сквозь который возникал полупризрачный город. - Он любил мир, как люди любят маленьких детей, - сказал Вольф. - Но я не уверен, что он был счастлив. Вспомните, что Христос был неизменно печален, и вне этой печали христианство немыслимо вообще. Потом он прибавил другим тоном: - Мне всегда казалось, что жизнь чем-то похожа на путешествие в поезде, - эта медлительность личного существования, заключенная в стремительном внешнем движении, эта кажущаяся безопасность, эта иллюзия продолжительности. И потом, в одну неожиданную секунду, - рухнувший мост или развинченная рельса и то самое прекращение ритма, которое мы называем смертью. - Вы представляете себе ее именно так? - А вы видите ее иначе? - Не знаю. Но если нет этого насильственного прекращения ритма, как вы это называете, то это может быть по-другому: медленный уход, постепенное охлаждение и почти незаметное, почти безболезненное скольжение туда, где слово "ритм" уже, наверное, не имеет смысла. - Каждому человеку свойственна, конечно, его собственная, личная смерть, хотя его представление о ней может быть ошибочно. Я, например, уверен, что умру именно так - насильственно и мгновенно, почти так, как тогда, во время нашего первого знакомства. Я почти в этом убежден, хотя в мирных и благополучных условиях моей теперешней жизни это представляется, казалось бы, маловероятным. Мы, наконец, расстались, и я вернулся домой. В три часа дня я должен был с ним встретиться в ресторане - так как о главном, именно об этом "Приключении в степи", еще не было речи. Во время этого свидания он мне показался несколько живее, чем раньше, его походка была более гибкой, в его глазах я не заметил на этот раз их обычного, далекого выражения. Только голос его был такой же ровный и невыразительный, как всегда. Я рассказал ему историю моей неудачной попытки узнать о нем то, что меня интересовало, и в частности - мой визит к директору лондонского издательства. Я не мог ему не сказать, что меня поразили последние слова этого человека. - Я должен признать, - ответил Вольф, - что у него были некоторые основания так говорить. Он считал меня виновником одной очень трагической истории, которую он пережил. Я, к сожалению, не могу вас посвятить в ее подробности, я не имею права это делать. Его суждение обо мне было, в общем, ошибочно, но я его понимаю. - Одна сторона этого вопроса не давала мне покоя, - сказал я, труднообъяснимая чисто психологически, если хотите. Я не сомневался, что то описание Саши Вольфа, которое сделал Владимир Петрович, соответствовало действительности. И вот как этот же самый Саша Вольф, партизан и авантюрист, мог написать "I'll Come To-morrow". Он очень невесело улыбнулся, одними губами. - Саша