Процесс Элизабет Кри стр. 4
Грейторекс. Для чего он вам понадобился, миссис Кри?
Элизабет Кри. В подвале завелась крыса.
Мистер Грейторекс. В подвале завелась крыса?
Элизабет Кри. Да, сэр. Крыса.
Мистер Грейторекс. Мышьяк, без сомнения, можно было купить и где-нибудь поближе к вашему дому, в Нью-кросс. Зачем вы поехали на Грейт-Титчфилд-стрит?
Элизабет Кри. Я хотела навестить приятельницу, живущую в той части города.
Мистер Грейторекс. И навестили?
Элизабет Кри. Ее не было дома, сэр.
Мистер Грейторекс. Значит, вы вернулись в Нью-кросс, купив мышьяк, но не навестив приятельницу. Так или нет?
Элизабет Кри. Так, сэр.
Мистер Грейторекс. Мышьяк подействовал?
Элизабет Кри. Да, тварь уничтожена, сэр. (Смех в зале.)
Мистер Грейторекс. Вы отравили крысу?
Элизабет Кри. Да, сэр.
Мистер Грейторекс. Вернемся теперь к иной, более прискорбной кончине. Получается, что ваш муж захворал вскоре после вашего визита на Грейт-Титчфилд-стрит.
Элизабет Кри. Он постоянно жаловался на желудок, сэр. Еще с той поры, как мы познакомились.
Мистер Грейторекс. А когда, кстати, это произошло?
Элизабет Кри. Мы познакомились, когда я была очень молода.
Мистер Грейторекс. Верно ли, что в то время вы были известны как Лиззи с Болотной?
Элизабет Кри. Такое у меня было тогда прозвание, сэр.
Глава 4
Я была у матери единственным ребенком, ребенком нежеланным и нелюбимым. Может быть, она хотела сына, чтобы он о ней заботился, но я в этом не уверена. Нет, она никого не хотела. Я думаю, что она, прости ее, Господи, убила бы меня, если бы духу хватило. Я была горьким плодом ее чрева, внешним знаком внутренней порчи, порождением распутства, символом грехопадения. Она много раз мне говорила, что отец мой умер, получив страшное увечье в Кентских каменоломнях; она представляла мне его последние мгновения, изображая, как обхватила ладонями его поникшую голову. Но он вовсе не умер. Из письма, которое она прятала под тюфяком нашей общей кровати, я узнала, что он ее бросил. Он и мужем-то ей не был — так, заурядный сердцеед и фат, сделал ей ребенка и скрылся. Этим ребенком была я, мне и пришлось нести бремя материнского стыда. Порой она ночь напролет простаивала на коленях, моля Иисуса и всех святых уберечь ее от преисподней; но если есть на том свете хоть какая-то справедливость, ныне она там жарится. И пусть жарится.
Мы жили в Ламбете на Питер-стрит, что идет от Болотной улицы, и зарабатывали шитьем парусов для рыбацких лодок, стоявших у конного перевоза; это была неимоверно трудная работа, даже кожаные перчатки не спасали рук от игл и грубой ткани. Да хоть сейчас посмотреть на мои ладони — такие натруженные, такие измочаленные. Кладу их на лицо и чувствую все эти борозды, глубокие, как дорожные колеи. Большие, большие руки, часто говорила мне мать. У женщины не должно быть таких больших рук. И такого большого рта, как у тебя, мысленно добавляла я. Уж как она молилась, как завывала, когда мы работали, — всю чушь повторяла, какую нес преподобный Стайл, что служил в часовне на Ламбет-хай-роуд. То она кричит: «Прости, Господи, мои прегрешения!», то, миг спустя: «Какое умиление, какой восторг!» Она и меня таскала с собой в эту часовню; все, что помню, — как дождь стучал по крыше и как мы распевали