Библиотека

Прокаженный стр. 115

Размер шрифта
-
+
Тема

доброту, да разумение, — Сарычев вдруг ощутил себя уже немолодым, уставшим от бесконечной дороги скитальцем. Не было у него ни жилья, ни жены, ни добра, только знание потаенное да вера твердая в Триглав. Одинокий странник, калика перехожий…

Дверь открылась — она была даже незаперта, и из глубины темных сеней позвали:

— В горницу ступай, студено нынче.

Через выстуженные сени майор прошел в комнату — стол, скамья, печь, топившаяся, слава тебе господи, по-белому. Увидев безжизненные, с выцветшими белесыми зрачками глаза хозяина, Сарычев понял, что тот слеп. Борода старца позеленела от времени, холщовые порты обветшали. Он был самое малое втрое старше Александра Степановича, но склонил седую, давно не чесанную голову.

— Ражу назови свою.

Совершенно неожиданно для себя майор произнес:

— Ярокош — моя ража. — И рука его быстро начертила в воздухе то, что было видно и слепому. — Двенадцать игл на моей нити.

Вздрогнув, старец ухватил майора за плечо своей иссохшей, похожей на птичью лапу рукой:

— Перуне! Славен и трехславен буде! Что привело тебя, брат, ко мне, что за нужда у тебя?

— Мне надобен гелиотроп, добытый до восхода солнца, когда стоит оно во Льве, с вербеной, которую не видели ни звезды, ни луна, да аконит, дурман-трава и молочай, укрытые от глаз людских совместно с чемерицей в ночь Вальпургиеву, а также белена и белладонна с архилимом, вырытым в канун Купалы.

Майор на секунду замолчал, и, не давая ему закончить, старец промолвил:

— Уж не хочешь ли ты, брат, сварить питье Трояново, чтоб обрести соцветье силы перед боем и победить, жизнь человеческую полагая былинкой на ветру?

— Ты истину сказал, — произнес Сарычев голосом Ярокоша, — но только не победа для меня важна, а справедливость. Когда добро слабо, то злу под солнцем не должно быть места.

— Так помни, Ярокош, что зло в душе людской во сто крат страшней того, что окружает нас, и думай больше сердцем, чем головой. Настали окаянные времена, година Карны, лихолетья Интры. Уже сороки замолчали навеки, уже вороны не кобенятся, указывая путь… — С этими словами старец вышел из комнаты и вскоре возвратился, неся продолговатый, завернутый в перетянутую ремнями овечью шкуру предмет.

Осторожно развернув, он положил на стол пузатый дубовый ларец и затейливой работы меч с рукоятью из черного рога. Клинок его был булата коленчатого и весь покрыт серебром неведомых знаков. Неожиданно написанное стало майору понятно, и он прочитал: «Да будешь ты благословен, клинок Троянов», а старец взял оружие в руку и, легонько дотронувшись до стали, заставил ее петь. Звук был долгим и чистым.

— Зри, Ярокош, — он стремительно взмахнул мечом и с легкостью срубил выступавшую из стены толстую шляпку гвоздя, — на острие даже следа не осталось. — Потом быстро заключил клинком в круг бежавшего по стене таракана, и тот, едва коснувшись невидимой границы, бессильно замер, а Посвист, оружие с бережением положив на стол, раскрыл ларец и показал на небольшой черный флакончик: — Вот питье Трояново. В сосуде из горюч-камня оно веками не теряет силы своей. И помни, или ты умрешь, или непобедим станешь.

С этими словами, упрятав меч и зелье в овечью шкуру, он перевил ее ремнями и протянул сверток Сарычеву:

— Прощай, Ярокош, свидимся в Ирии.

— Храни тебя Перун. — Сарычев

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.