Пропавшая экспедиция стр. 179
без оружия.
— Партизан… — передразнила мать и вырвала у него ружье. — Снимай штаны!
Митька строго посмотрел на мать.
— Партизан я, маманя, боец революции.
— Какой ты, к лешему, боец, коли у матери ружье воруешь?
Мать сняла со стены старые вожжи и хлестнула Митьку по заду. Митька вздрогнул, но тут же снисходительно усмехнулся. Мать хлестнула его еще раз.
— Вот запру в погребе, будешь там партизанить с квашеной капустой.
— Не маленький… Не запрете!
Мать стукнула его по загривку.
— Садись, поешь… Оголодал небось…
Митька присел к столу. Мать поставила на стол блюдо с холодной картошкой. Отрезала кусок хлеба.
— Ешь пока. Потом обед сготовлю. — Она присела.
— Днем-то вроде ничего… за хлопотами, — говорила она, глядя на сына. — А вечер придет, скотину запру… Хоть вой! Одна-одинешенька. Собака скулит, и я с нею… Не пущу я тебя из дома, хоть ты что! Ведь убьют… ненароком.
— Не убьют, маманя!..
Во дворе залаяла Тайга. Мать подбежала к окну и сразу отпрянула, увидев за стеклом небритое, обросшее рыжеватой клочковатой бородой незнакомое лицо.
— Не признала, что ли?.. Силантий я. Пошла прочь, дрянь! — огрызнулся он на собаку. — Отопри, Дуня.
— Силантий, — чуть слышно прошептала мать и, бросив вожжи, распахнула окно. — А Федор где?
Силантий молчал.
— Папка где? — крикнул испуганно Митька.
Сутулый вытащил из-за пазухи расшитый кисет и нательный крестик, протянул их на раскрытой ладони…
Все трое сидели за столом. Дуня, повязанная черным шелковым платком, смотрела на висевшую на стене фотографию мужа в солдатской форме.
— Из тайги вышли… костер развели… — рассказывал Силантий. — Федор с котелком к воде спустился, рубаху снял сполоснуться… тут его и накрыло… валун с осыпи сорвался… Я ему кричу, да где там услышишь… На берегу и схоронили.
Силантий залпом выпил стакан самогона и, вытерев губы, потянулся за ломтем сала.
— Я, Дуня, тебя не оставлю. Чего надо, скажи, сделаю. И еще… не к месту сейчас… однако помни — одно слово, и ты хозяйка в моем доме.
Митька вскочил.
— Не пойдет она за вас. Не пойдет! Золото ваше проклятое, только людей губит. И дядя Тимофей и Кешка горбатый… все из-за этого Дарьиного золота… головы сложили.
Он с ненавистью посмотрел на Силантия, схватил ружье и направил его на сутулого.
— Уходите!
Силантий спокойно подошел к Митьке и вырвал у него ружье.
— Горяч ты, однако… В отца.
Митька выпрыгнул в окно.
— Я ухожу, маманя! — крикнул он со двора. — А вернусь, Силантия застану — убью!
Митька отвязал лошадь, вскочил в седло и поскакал к лесу…
У самого тракта на пригорке, в версте от села Поспихина стоял большой двухэтажный дом с просторным двором и многочисленными пристройками — постоялый двор Ефима Субботы.
Сюда еще недавно приезжали погулять да покуражиться купцы из города, здесь в трактире в бесшабашных кутежах удачливые старатели пропивали свое, с трудом добытое золото.
Силантий в раздумье, постоял перед гостеприимно распахнутыми воротами и, наконец решившись, вошел во двор. Под навесом у стены стояли телеги с грузом, накрытым рогожей, у коновязи лошади жевали сено.
В главной комнате трактира с большим дубовым буфетом во всю стену, с потускневшими зеркалами в простенках между окон было пустынно. Только в самом углу несколько возчиков пили чай из большого медного самовара.
Медленно вращался металлический диск музыкального ящика, вызванивая