Прощай, невинность! стр. 382
событием в ее жизни. А радость Софи омрачалась тем, что послезавтра она должна вступить в брак с человеком, который не любит ее, который просто выполняет свой долг по отношению к дочери, считая себя обязанным дать ей свое имя. Но Софи знала, что ей нельзя и заикнуться об отсрочке.
Жак уже поджидал ее и увидел сразу, как только она переступила порог.
— Софи, дорогая! — воскликнул он, спеша к ней. Он обнял ее, расцеловал в обе щеки. — Ma cherie, вы что-то бледноваты. Подозреваю, что вы немножко боитесь.
— Ужасно боюсь, — честно ответила Софи.
Жак обнял ее за плечи и повел в выставочный зал.
— Не нужно ничего бояться. Как правило, в Америке критики куда более благожелательны к молодым, чем в Париже. К тому же мы подчеркиваем тот факт, что вы долго жили за границей, а это нравится всем американцам — и критикам, и покупателям. У меня есть предчувствие, Софи: успех выставки превзойдет все наши ожидания.
— Надеюсь, что вы правы, — сказала Софи, когда они входили в огромное помещение, где были развешаны ее работы.
Окинув все взглядом, Софи решила, что экспозиция выглядит неплохо. Здесь было более тридцати работ Софи: двенадцать картин маслом, рисунки углем или чернилами (эскизы к большим работам), полдюжины пастелей и три акварели. Кроме трех натюрмортов, все остальные работы являлись портретными композициями, и на восьми холстах был изображен Эдвард. Когда Софи увидела его смотрящим на нее со всех стен, такого мужественного и прекрасного, у нее перехватило дыхание. И, как всегда, возникло странное чувство радости и боли одновременно.
И вдруг Софи похолодела. В дальнем конце зала, где на стене оставалось свободное пространство, двое рабочих поднимали большую картину, чтобы повесить ее там. Но это был обнаженный Эдвард… та работа, которую она написала еще на Монмартре.
Жак увидел, куда она смотрит, и улыбнулся:
— La piece de resistance!
— Нет! — воскликнула Софи, охваченная ужасом.
— Ma cherie?
Софи бросилась вперед, к картине, теперь уже висевшей на стене и сразу ставшей центром экспозиции. Работа эта была большая, четыре фута на пять. Эдвард серьезно смотрел с холста на Софи и Жака. Одним плечом он прислонился к обшарпанной стене, позади Эдварда было окно, сквозь которое виднелись ветряные мельницы Монмартра. Эдвард согнул одну ногу в колене, так что композиция выглядела настолько скромной и сдержанной, насколько это вообще возможно при обнаженной натуре. Шокирующие детали мужской анатомии скрывала поза.
Нижний правый угол холста занимал край смятой постели. Комнату пронизывал солнечный свет, но Софи использовала множество оттенков синего цвета и сделала задний план воздушным и размытым. А сам Эдвард был написан насыщенными теплыми тонами, живыми и яркими, в классической манере, с тщательной проработкой деталей, и еще бросался в глаза угол кровати с малиновым одеялом.
Глаза Эдварда на портрете сияли, и было слишком ясно, о чем он думает. А Софи и забыла уже, как хороша эта ее работа…
Жак неторопливо подошел к Софи.
— Это лучшая из ваших работ. Ошеломительная, сильная. Она сделает вам имя, Софи.
Она резко повернулась к Жаку.
— Ее нельзя выставлять.
— Но мы должны!
Сердце Софи забилось тяжело, быстро.
— Жак, месье Деланца не давал разрешения писать его вот так, а уж тем более выставлять такой портрет.
Глаза