Прыжок в ледяное отчаяние стр. 66
— Хорошо! — выдохнул Влад. — Завтра я назову вам сумму, все обсчитав.
— Будьте любезны, — сухо отозвался Валентин и дал отбой.
Загорайло плюхнулся на постель. «Вот это кульбит: расследование закрыто. Потому что сам Валентин разобрался в невиновности Стрижова. Сидя на полу и поглощая валокордин? Неужели все эти истерики — не более чем театр? Чуткая Юлия это уловила и начала подозревать братца. А братец-то, а братец ведь мог и в сговоре с Мячиковым быть! Вот что!» — Влад аж подпрыгнул.
— Юля? — Загорайло бесцеремонно позвонил Шатовой в двенадцатом часу ночи. — Простите за поздний звонок, но ситуация такова. Мячиков пропал. Телефон его жены, что стоит на ушах, мне Михайлов скинул. Думаю, завтра нужно найти несчастного экстрасенса — кровь из носу. И еще. Валентин Владимирович закрыл, как само собой разумеющееся, следствие. Требует назвать сумму и избавиться наконец от сыщиков, которые, видимо, более не импонируют ему.
— Согласна: подозрительно. Очень.
Несмотря на поздний час, Шатова казалась бодрой и собранной.
— Я вообще думаю, что Мячиков — подставное лицо, нанятое Валентином для спектакля. Только алкоголик переиграл. И перепутал реплики, — констатировал опер.
— Возможно. Очень возможно. Правда, я влезла на сайт канала «Метеорит-ТВ», еще много интересных страничек пролистнула и убедилась, что Мячиков — культовая фигура в этом чародейском бизнесе. Получается так, что лучший из лучших.
— Словом, Юлия Гавриловна, ищем Мячикова, а там как Бог даст. Спокойной ночи!
И коллеги распрощались, удовлетворенные взаимопониманием.
Олег Стрижов пребывал в бессильной ярости. Это чувство вытеснило и боль, и отчаяние, и страх последних дней. Смерть Лизы, ненависть Сверчкова, трагедия с тещей — этого с избытком хватало на инфаркт, психушку, стопку цикуты! Нет! Маловат, видать, крест. Еще мать — несносную, изничтожавшую его с детства претензиями, менторским тоном, лицемерием — тоже надо было терпеть. А к ней в придачу еще и помощницу — племянницу Алену. Непонятно откуда свалившийся экстрасенс с обвинениями вообще выходил за рамки разумного. Все это казалось Стрижову настолько чудовищным, что он даже не слишком переживал. Просто в бешенстве терял остатки драгоценных сил, в которых он нуждался для мирного сосуществования с родными-близкими.
Похоронив жену Лизочку, двадцативосьмилетний кандидат исторических наук, преподаватель столичного вуза и репетитор нескольких абитуриентов, Олег Валерьянович вынужденно согласился на присутствие в своем доме «бабы Инны». Инна Павловна, жалея сына-вдовца, изъявила слезное желание присматривать за четырехлетней внучкой. В подтексте, который Олег привык считывать, сколько себя помнил, содержалось: «Да, я готова броситься на амбразуру. С моим здоровьем, нервами, усталостью я готова вновь героически служить вам! Вам, недостойным, не воздавшим мне и сотой доли той заботы и любви, которой
я окружала всех смолоду, с трудовой своей фабричной юности…» Переехав к сыну, Инна Павловна, как хозяйка рачительная, свою квартиру сдала («за сущие копейки, я же такая доброхотка!»).
Беспросветность ситуации стала очевидной полгода назад, когда Стрижов принялся, в качестве духовной терапии, за докторскую. Работа требовала как минимум тишины и сосредоточенности. Хотя бы половины дня благодатного, трудового настроя!
В действительности же день историка выглядел так.
7.00 — Подъем. Приготовление каши для Маргоши, которую надо было и в садик отвести. (Бабушке требовалось отоспаться, чтоб выдержать напряжение дня.) Плач и капризы дочери по дороге, выговор воспитательницы в саду.
Возвращение из садика. Общение с мамой: