Путь к социализму: пройденный и непройденный. От Октябрьской революции к тупику «перестройки» стр. 3
и другие отличия — отсутствие в России системы вассалитета, сословных корпораций, свободных городов… Но одно только указание на разную природу общин, лежавших в фундаменте западноевропейского и российского средневекового общества, уже достаточно, чтобы оценить глубину различия между ними.
Чем же тогда было российское общество, вступившее в свой пореформенный период? Фридрих Энгельс в 1893 году давал ему такую оценку: «В России мы имеем фундамент первобытно-коммунистического характера, родовое общество, предшествующее эпохе цивилизации, правда рассыпающееся теперь в прах, но все еще служащее тем фундаментом, тем материалом, которым оперирует и действует капиталистическая революция (ибо для России это настоящая социальная революция)».
Можно заметить, что более чем за десять лет до этого Карл Маркс давал российской общине иную характеристику. Во-первых, вопреки Энгельсу, он не характеризовал российскую общину последней трети XIX века, как родовую. «…Архаическая общественная формация открывает нам ряд различных этапов, отмечающих собой последовательно сменяющие друг друга эпохи. Русская сельская община принадлежит к самому новому типу в этой цепи. Земледелец уже владеет в ней на правах частной собственности домом, в котором он живет, и огородом, который является его придатком. Вот первый разлагающий элемент архаической формы, не известный более древним типам. С другой стороны, последние покоятся все на отношениях кровного родства между членами общины, между тем как тип, к которому принадлежит русская община, уже свободен от этой узкой связи».
Во-вторых, К. Маркс не столь однозначно трактовал принадлежность земледельческой общины к первобытной (первичной) или архаической формации: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время переходной фазой ко вторичной формации, т. е. переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве».
Таким образом, Маркс склонялся к тому, чтобы трактовать социально-экономический строй большей части пореформенной России (т. е. строй общинного крестьянского земледелия) как все еще переходный к вторичной формации, — несмотря на длительный период господства крепостнических отношений и начинающийся рост капитализма. Однако это ни в коем случае уж не первобытный родовой строй, как о том писал Энгельс.
Что же происходит с этим переходным общинным фундаментом российского общества далее? Энгельс был прав в том отношении, что на протяжении последней трети XIX и начала XX века в России постепенно разворачивается капиталистическая социальная революция, сильный толчок которой дали реформы 60-х — 70-х годов XIX века и в первую очередь крестьянская реформа. Однако и в начале XX века эта революция была еще весьма далека от своего завершения. Капиталистические производственные отношения охватили меньшую часть общественного производства.
Промышленный переворот затронул лишь весьма узкий уклад фабрично-заводской промышленности, охвативший примерно 10-15% занятых. Крестьянское землевладение примерно на 80% оставалось общинным (что, впрочем, составляло уже менее половины от всего землевладения). Вовлечение крестьянства в отношения товарного производства, хотя и прогрессировало, но все еще затрагивало меньшую часть крестьянского производства, а многочисленные слои крестьянства затрагивало совершенно поверхностно — уклад их экономической жизни оставался добуржуазным. В товарной части аграрного сектора господствовало помещичье хозяйство, во многом основанное на полуфеодальных, или, точнее, докапиталистических методах эксплуатации крестьянства (отработки за долги, кабальная аренда).
Тем не менее, разложение общины зашло достаточно далеко, чтобы уже не мог осуществиться прогноз Маркса об