Ракетный заслон стр. 3
в диковинку. Хотя оканчивают вузы по-разному. Некоторые — для диплома, а этот влюблен в свое дело. Даже здесь, в армии, живет им. Вот что называется призванием. Да… А кстати, как считаете: политработа — это призвание или только профессия?
— Разумеется, призвание, — ответил Кадомцев.
— Так, ясно… А начальник штаба что думает? Согласен?
— Никак нет, Виктор Семенович! — убежденно сказал Утяшин и, обернувшись к Кадомцеву, стоявшему чуть сзади, пояснил, приятельски улыбаясь: — Призвание как понятие применимо только к работе творческого характера. Это же аксиома.
— Ну да, — согласился Кадомцев. — Все зависит от подхода. Я, например, считаю, что воспитание людей должно быть делом творческим.
— Ага, значит, два подхода! Интересно… — оживился Прохоров. — Да вы не спорьте за моей спиной, становитесь сюда. Чтобы, как говорится, лицом к лицу.
Кадомцеву совсем не хотелось спорить. Спор хорош своей естественностью. А здесь их сталкивают, как бойцовых петухов, напоказ. Впрочем, майора Утяшина это, кажется, ничуть не смущало. Азартно пощипывая ус, он горячился всерьез.
— Я об этом слыхал! И не раз! Но это только красивые слова, которые используют как ширму, знаете, для чего? Для оправдания своей бездеятельности. Не обижайтесь, я сейчас не имею в виду никого конкретно. Однако такие люди есть среди офицеров. Начинаешь с него спрашивать, требовать, а он вот это самое в ответ: воспитание людей — призвание, которого у меня нет. А я в таких случаях говорю: неправильно! Офицер — это обыкновенная профессия, каких сотни. Офицером может быть всякий образованный, исполнительный, волевой человек.
Отступив на шаг, Прохоров выжидательно взглянул на Кадомцева: ну что он ответит на это?
— И все-таки политработа — это призвание, — стоял на своем Кадомцев.
— И все-таки она вертится! — усмехнулся Утяшин. — Громко, но не убедительно.
— Это доказывается не словами, а делом. Работой.
— Ого, это уже вексель! — пошутил Утяшин, и хотя на лице его была прежняя товарищеская доброжелательность, Кадомцев почему-то подумал, что никакой близости у них с Утяшиным не будет…
— Не знаю, не знаю… — в раздумье протянул подполковник Прохоров. — Откровенно говоря, я и сам в этом как следует пока не разобрался. Жизнь дает разноречивые примеры. Вот взять, к примеру, старшего лейтенанта Вахрушева. Первое время, как пришел он к нам, дело прямо драматически складывалось. Вроде специалист неплохой, а с людьми работать — ну никакого толку! Бились, объясняли — все напрасно. Тут уж о призвании и говорить не приходилось. А теперь не узнать. Образцовый командир, прекрасный офицер наведения. Научился, жизнь научила.
— Вахрушев? — вспомнил Кадомцев. — Это, кажется, вчерашний дежурный по части?
— Он самый, — подтвердил Прохоров.
Вахрушев запомнился белозубой улыбкой и какой-то необычной подвижностью.
И еще Кадомцев, помнится, удивился его памятливости. Дежурный только мельком перелистал удостоверение личности Кадомцева, однако успел запомнить каждую страницу.
«До тридцати не женятся либо очень умные люди, либо неудачники», — Вахрушев произнес это с глубокомысленным видом, отдавая Кадомцеву документы.
— По-моему, он любит изрекать афоризмы, — заметил Кадомцев.
— Верно, — рассмеялся командир. — Чаще всего собственного изготовления. На первых порах своей службы выдал «изречение»: «Леса нет — одни сосны, земли нет — один песок, людей нет — одни солдаты». Пришлось ему конкретно указать.
— Ваш предшественник называл это «кузьмапрутковщиной», — усмехнулся Утяшин. — Как вам нравится?
Кадомцев, пожав плечами, промолчал. Мало ли что говорил его предшественник?
— Умел человек