Расколотое небо стр. 122
мальчики, Рольф — самый старший.
Эта женщина состарилась бок о бок с мужем. Видимо, она была в свое время недурна собой. Муж всегда требовал от нее бережливости. Теперь лицо у нее дряблое, покорное. А платье — пятилетней давности.
Да, он и жену воспитал по-своему. Но никогда не говорил об этом. А насколько может хватить сил человеческих?
— Вы даже себе не представляете, какую работу проворачивает ваш муж, — говорит Рита, не в силах подыскать слова ободрения. — Как его все ценят. Без него вообще нельзя обойтись.
— Знаю, знаю, — тихо говорит фрау Метернагель. — Видно, ему на роду написано быть таким.
Когда Рита заходит к Рольфу Метернагелю проститься, он уже опять спит. Ей страшно смотреть на его изможденное лицо. Она притворяет за собой дверь.
Первый день ее вновь обретенной свободы близится к концу. Сумерки нависли над городом. Люди торопятся домой после работы. На темных фасадах вспыхивают прямоугольники света. И вот уже и дома, и в общественных местах вступает в силу вечерний ритуал, тысячи разнообразных действий, зачастую ведущих к самой скромной цели — к тарелке супа, натопленной печке, колыбельной песенке. Иногда какой-нибудь муж смотрит вслед жене, выходящей из комнаты с посудой, и ей не видно, сколько восхищения и признательности в его взгляде. А то жена подойдет к мужу и погладит его по плечу. Она давно этого не делала, но чутьем угадывает, в какую минуту ему нужна ее ласка.
Рита идет домой кружным путем и мимоходом заглядывает в освещенные окна. Она видит, как огромный запас дружелюбия, израсходованный за день, из вечера в вечер восполняется вновь. Ее не пугает, что запаса человеческого дружелюбия не хватит на ее долю. Хотя ей случится быть и усталой, и раздраженной, и злой. Все равно не пугает.
Самое главное, что мы приучаемся спать спокойно, что мы живем полной жизнью, как будто ее, этой удивительной жизненной силы, у нас избыток.
Как будто конца ей быть не может.
Перевод с немецкого И. Каринцевой и Н. Касаткиной
Криста Вольф
К советскому читателю
Недавно моя маленькая дочка призналась мне, что у нее появилась удивительная привычка: вечером в постели она превращается в сказочную принцессу, которая живет в волшебном замке, где с ней приключаются диковинные вещи; принцессу ищет и находит принц, поклявшийся освободить ее из заточения; в этом замке принцессе прислуживает множество диких зверей: нанимать себе на службу людей — пусть даже «понарошку» — девочке запрещает чувство социальной справедливости… Вероятно, она пытается найти в своих мечтах то, чего нет в ее радостной, до краев заполненной, но обыденной детской
жизни. А днем взахлеб рассказывает о придуманном и увиденном.
В этом стремлении перевоплощаться, жить несколькими жизнями, быть одновременно в разных точках мира и заключается, по-моему, одна из важнейших причин, побуждающих человека писать. И мои детские мечты были часто связаны с подобными перевоплощениями. Иногда меня влекло к ним, а иногда бывало страшно: что, если в одно прекрасное утро я проснусь дочкой совсем других родителей, вообще совсем другим человеком? Довольно рано я попыталась закрепить свои перевоплощения на бумаге — это смягчало боль от сознания того, что наша жизнь однократна и неповторима. С возрастом мы слишком скоро забываем то, о чем грустили уже