Библиотека

Расскажи мне о море стр. 42

Размер шрифта
-
+
Тема

района.

Мне посчастливилось познакомиться с ортакёйским садовником. Он с гордостью показывал подрастающий плющ у зеленой двери, представляя его по имени – Умут. В переводе с турецкого – «надежда».

«Все детство Умут болел, не принимался. Слишком влажная почва из-за соседства Босфора. Хозяин хотел посадить вместо него что-нибудь более стойкое, но я уговорил подождать. У каждого своя скорость жизни. Надо уметь дать себе время, не бежать впопыхах и беречь свой внутренний сад». Помолчав и похлопав меня по плечу, садовник тихо добавлял: «İyi ol. Çünkü kötülerden çok var».

Беседуя с проходящими мимо туристами, Мехмет-бей по-английски, с легким турецким акцентом, призывал их улыбаться и доверять себе. Философские наставления на фоне восточной экзотики приводили иностранок в восторг. Садовник прожил насыщенную жизнь, ему было чем делиться.

«На пути к „своему“ человеку, который станет наградой за преодоленные трудности, вы не раз впадете в уныние. Будет больно, страшно. В такие мгновения помните: боль – друг. Она привлекает внимание к той части тебя, где возникла неполадка. Страхи учат не отказываться от цели. Словно хитрые джинны, они шепчут на ухо: „Остановись, сдайся, мы и есть реальность“. Не подавляйте страхов, посмотрите им в глаза и скажите: „Вы лишь мысли, не больше“. Когда они снова появятся, продолжайте им не верить и улыбайтесь. От безысходности страхи отправятся восвояси, а вы свободно продолжите путь к мечте».

Садовник прав. Пока не встретишь себя, вряд ли кто-то разглядит в тебе «своего» человека.

Одной осенью Мехмет-бея не стало. Дом продали, улицу сузили лавки сувениров. Умут продолжает жить, разрастаться. Он никуда не спешит…

41

Всё в твоей жизни живёт и внутри тебя, и снаружи

Города в памяти живут картинками. Мы невольно кадрируем мгновения, храним их мысленным фотоальбомом, который пахнет соленым бризом, трепетными прикосновениями, увядающими тюльпанами или, быть может, пожелтевшими газетами.

Вспоминаю первую картинку Стамбула, которую зафиксировала моя память. Спустя годы встретил ее отражение на фотографии, снятой в конце пятидесятых американцем Чарльзом Кушманом. На ней тот же пассаж «Хаззопуло», носящий имя построившей его греческой семьи. Тут когда-то продавались заморская пряжа и лучшие в городе шляпки (магазинчик мадам Евы хорошо помнят жители района Бейоглу). Здесь же печаталась газета новых османов «Ибрет».

Обычно прихожу в пассаж к семи утра, сажусь на пороге книжного с зелеными ставнями. Наблюдаю за пробуждением города души. К ногам пристраиваются рыжие кошки, ждут завтрака от местных торговцев.

Тут слышно, как закипает движение на улице Истикляль, как скрипят открывающиеся ворота Галатасарайского лицея, видно, как владелец кафетерия Ахмет моет из шланга пластмассовые стулья, а мальчик-сириец насухо протирает их тряпкой. Скоро Ахмет заварит первый чай нового дня, предложит мне чашечку и по традиции спросит: «Поэт-бей, о чем сегодня пишешь?»

Когда становится многолюдно, сажусь на вапур, возвращаюсь домой. На белой стене гостиной в зеленой рамке висит та самая фотография Кушмана, сделанная там, где накануне я пил чай. Пассаж «Хаззопуло», как и все в моей жизни, живет и внутри меня, и снаружи.

42

Звучи, живи красиво. Расправляй крылья и – в полёт!

Однажды, в тридцатый день апреля, я закинул рюкзак за спину и покинул Стамбул. Внезапно почувствовал манящую необходимость уйти в неизвестном направлении. Пешком. Никаких поездов, машин, самолетов.

Я был молод,

крепок,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.