Разбитые сердца стр. 9
подкожных тканей по их венам бежит недуг.
Вернувшись домой, я обвожу взглядом свою спальню, размышляя, хочу ли взять что-то с собой. У меня мало вещей, которые стоит забрать, поэтому я беру несколько смен одежды, расческу и зубную щетку. Сложив вещи в пластиковые пакеты, чтобы не промокли, если я вновь попаду под дождь, я убираю их в рюкзак.
Я снимаю со стены портрет матери Терезы перед тем, как выйти дожидаться Дакоту за дверью. Пытаюсь засунуть его в рюкзак, но он не лезет. Беру еще один пакет, убираю портрет в него и, взяв с собой, выхожу из дома.
Глава 2
Мертвая мать, пересадка в Орландо и несколько часов в ожидании вылета, отложенного из-за погодных условий, позади — и я на месте.
В Техасе.
Едва ступив с самолета на трап, я чувствую, как предвечерний зной обжигает и плавит мою кожу, словно масло.
Безжизненно и безо всякой надежды, я бреду по указателям в зону выдачи багажа, чтобы встретиться с отцом, который наполовину моя плоть и кровь и вместе с тем странным образом чужой мне человек.
В моей памяти нет неприятных переживаний, связанных с ним. Я бы даже сказала, что время, проведенное у него летом, создало одни из немногих приятных воспоминаний из моего детства.
Неприязнь
в его адрес вызвана как раз недостатком связанных с ним переживаний. Чем старше становлюсь, тем отчетливее осознаю, как мало усилий он приложил, чтобы быть частью моей жизни. Порой я задумываюсь, какой бы стала, если бы проводила с ним больше времени, чем с Джанин.
Выросла бы я такой же недоверчивой, если бы хороших событий в моей жизни было больше, чем плохих?
Может, и так. А может, и нет. Порой мне кажется, что лишения сильнее формируют личность, чем доброта.
Доброта не проникает так глубоко. А плохое обращение до того сильно марает душу, что не отмыться. Оно навсегда остается внутри, и мне кажется, что люди, едва взглянув на меня, тотчас видят все мои травмы.
Все могло быть иначе, если бы травмы и добрые поступки оказали одинаковое влияние на мое прошлое, но, к сожалению, этого не случилось. Добрые поступки, совершенные в мой адрес, я могу пересчитать по пальцам. А чтобы пересчитать плохие, не хватит пальцев на руках всех присутствующих в аэропорту.
Мне потребовалось немало времени, чтобы стать неуязвимой к дурному обращению. Возвести стену, которая защищает меня и мое сердце от людей вроде моей матери. От парней вроде Дакоты.
Теперь я из стали. Нападай, мир. Невозможно ранить неуязвимое.Я поворачиваю за угол и останавливаюсь, увидев отца сквозь стекло, отделяющее охраняемую зону аэропорта от общедоступной. Я смотрю на его ноги.
На обе ноги.
Я окончила школу всего две недели назад, и хотя уж точно не ждала, что отец появится на выпускном, все же лелеяла крохотный лучик надежды, что он приедет. Но за неделю до выпускного он позвонил мне на работу и сообщил, что сломал ногу и не сможет прилететь в Кентукки.
С виду ни та, ни другая нога не сломаны.
Я тотчас испытываю приступ благодарности за то, что стала непробиваемой, иначе подобная ложь наверняка бы меня ранила.
Он стоит возле зоны выдачи багажа, и костылей поблизости