Разрозненные страницы стр. 55
мне заявил, что, когда я помру, я буду лежать в ВТО.
Филиппов резко повернулся ко мне:
– Да что он, с ума сошел? Только здесь!! Только в ЦДРИ!!
И тут мы оба захохотали как бешеные. И этот разговор тоже имел большой успех у всех актеров, особенно у директора ВТО Эскина.
Потом Борис Михайлович усадил нас за парты учиться общественным наукам. И мы стали учеными, даже грамотными людьми, сдавали экзамены. Рассказать сейчас кому-нибудь – не поверят, как дорогая, милая Верочка Марецкая пришла к Борису Михайловичу и почти со слезами просила его:
– Я просто не могу! Борис Михайлович, помогите мне: завтра экзамен. Я ничего не успеваю! Ну что мне делать? Помогите!
Борис Михайлович подумал и сказал:
– Ну, ладно. Вот, Вера Петровна, я даю вам один билет. Вот, видите? Не волнуйтесь, выучите только один этот билет. Он будет лежать с краю. Вы его возьмете и по нему ответите.
Верочка схватила билет, поцеловала Филиппова, все выучила и на другой день ответила прекрасно. И вдруг кто-то из экзаменаторов попросил ее ответить только на один дополнительный вопрос – как она определит сущность фашизма?
Тут Марецкая закрыла лицо руками и закричала:
– Это такая гадость, такая мерзость, что я и говорить об этом не хочу.
Все засмеялись, ей поставили пятерку. И много других разных историй было, о которых теперь никто и не вспомнит.
А потом все творческие дома пошли за Б.М. Филипповым. Все директора строили программы по его методам, организовали разные клубы вроде «Хочу все знать» и т. д. Надо сказать, много сил и, как сейчас говорят, творческой фантазии внес Б.М. Филиппов в работу, в само понятие «директор Дома работников искусств». Он беспощадно, как зверь, учил своих помощников, требуя от них выдумки и ее безукоризненного выполнения.
С нами, актерами, Филиппов обращался не лучше, и все его боялись, несмотря на его маленький рост. В одном из «капустников» я пела, перефразировав модную тогда песенку Островского:
Смотришь ему вслед —
Ничего в нем нет!
А я все гляжу,
Глаз не отвожу!
Многие из нас долгие годы оставались членами правления ЦДРИ. Однажды шло заседание правления, на котором в очередной раз нас за что-то ругал ЦК Союза работников искусств. За столом сидели в основном бессменные, немолодые члены правления, поседевшие в творческих боях, хотя женщины, не желая сдаваться, были, как всегда, белокурыми, жгуче-черными или модно-рыжими. В своем выступлении я сказала:
– Вот сколько лет нас ругают, а мы даже и не обедали сегодня, сидим тут с утра, заседаем. Вы посмотрите на нас: хорошо еще, что женщины не седеют, а то все бы белыми стали.
Тут все стали смотреть на седых или седеющих мужчин и на «нестареющих» женщин и захохотали.
Ваша покорная слуга работала в правлении одиннадцать лет.
Дом Пешковых
Дело было так. Зазвонил телефон. Я подошла, и чужой голос очень ласково спросил меня, могу ли я сегодня поехать к Алексею Максимовичу Горькому. Он объяснил мне, что Алексей Максимович хочет видеть эту Рину Зеленую, про которую ему рассказывали и Максим, и Надежда Алексеевна, и А.Н. Тихонов. И Горький хочет посмотреть на меня. Он еще сказал:
– Это говорит Крючков. Я сам за вами заеду и отвезу вас к Алексею Максимовичу.
Я сказала:
– Хорошо, спасибо.