Родина Богов стр. 115
кружащего над искристой солнечной рябью...
Зимогор лежал под утесом на камнях, омываемых тихим прибоем, волны слегка покачивали его словно в зыбке, и казалось, исполин остался живым, прыгнув с высоты в двести сажен, и теперь, испытав свой рок, познав, что он бессмертен, никуда более не спешил, а распластался на мелководье и смеется, глядя в неохватное небо над Великим океаном. И лишь приблизившись к нему, Космомысл ощутил дух смерти: богатырь напоминал лопнувший мешок, набитый мелкой костяной крошкой.
Его завернули в парусину и подняли на берег, дабы схоронить в земле: смертных самоубийц не предавали огню, ибо их воля гибла вместе с телом и нечего было отпускать на тот свет, сжигая плоть. Несмотря на приближающиеся сумерки, варяги начали было копать яму, однако в тот же час прилетел орел и, кружась над головами, заклекотал призывно и сурово. Ватажники остановились, глядя на рассерженную птицу: варяги уже давно не понимали ее языка, а сведущего волхва, умеющего гадать по полету и крику грифона, в ватаге не было, поэтому никто не мог растолковать происходящее и возникло некоторое замешательство.
Сущность бессмертных, если они уставали от вечной жизни и бросались со скал, распадалась на три составляющих: воля уходила в мир мертвых, а вышедший из нее дух, не нужный на том безликом свете, оставался в мире живых, перевоплощаясь в ловчую птицу, плоть же превращалась в ничто, без огня рассыпаясь пеплом. Уветич, будучи смертным, искусил судьбу и сгубил свою волю. Все что осталось от него на том и этом свете – разбитая вдребезги бренная плоть, которую не жаль отдать на поживу могильным червям. Но этот орел мог быть воплощением его духа: никто из ватажников не сталкивался с самоубийствами и не знал, что остается после них на земле, кроме тела.
– Добро! – крикнул орлу Космомысл. – Теперь нет преград на моем пути и можно не спешить. Я схороню тебя, как морехода!
Грифон вроде бы успокоился, взмыл высоко вверх и стал кружить над вечерним темнеющим океаном. Вначале исполин думал пожертвовать своей богатырской шлюпкой, дабы не строить погребальной ладьи: на острове быстро темнело, с полунощной стороны небо заволакивало низкими тучами, в которых пропадали едва проступившие звезды. Однако впереди Космомысла ждал неизведанный, долгий путь, десятки необитаемых островов, на которые придется высаживаться в поисках Краснозоры, и без шлюпки было не обойтись.
Несмотря на подступающую ночь, он повел ватагу в лес, чтобы там построить ладью и нарубить дрова для погребального костра. Преград к острову Молчания теперь и в самом деле не существовало, кроме одной – неведомого водного пространства, отделяющего его от
Краснозоры. И противник сей был суровым, часто непредсказуемым и потому опасным, но вместе с тем уже привычным и одолимым, если бьется сердце корабля и паруса наполнены ветром. Космомысл старался не спешить, но предвкушение предстоящей схватки с этим соперником распаляло варяжий нрав, а поскольку не было у него подходящего, богатырского топора, то он раскачивал и рвал с корнем деревья, из которых ватажники потом вытесывали доски.
Погребальное судно для усопшего морехода обычно строили в один день, поскольку его не нужно было конопатить, смолить, ставить мачту и снасти, поэтому исполин рассчитывал управиться до утра, чтобы с восходом, отправив тело Уветича в последний путь,