Россия, кровью умытая стр. 302
в степи, он, батюшка, как завернет, завернет…
— Семьи-то как же останутся?.. Ты, товарищ Гребенщиков, приглядывай тут, чтобы, значит, и паек нашим бабам и все такое…
А двое продработников совали ему заявления.
— Мы не на эту работу сюда командированы… Вы поймите, товарищ председатель…
— У меня удостоверение от врача, будьте добры, войдите в положение… Нельзя ли как-нибудь…
Серый после бессонной ночи, Павел постучал по столу согнутым костлявым пальцем и негромко сказал:
— Товарищи, вот вам мандаты, литература и бомбы… На места!
…Степи, степи и черные леса. Петли и переплеты унавоженных дорог. По задумчивым расейским просторам нога за ногу и след в след брели голодные дни. Вьюга пела в степи древнюю песнь, зализывала вьюга прогонистый волчий след.
Снега, снега…
В снегах дымились теплые гнезда деревень.
Избы, свернувшись в сугробах, дышали хлебным и овчинным дыхом. Глухо вопрошали избы:
— Пошто приехали?
— Товарищи крестьяне, советская власть с надеждой глядит на вас и призывает вас…
Солома, лыко, плетневая хлябь…
— Вот што… та-ак…
— Товарищи…
Мужичий кряк утробен, едуча мужичья слеза, земля под нею горит.
— Выходит, красны с белыми дерутся, а серого по шее бьют?
Разговор у деревенского старика гуще чернозема весеннего; скажет этак-то да погодя еще:
— Мужичья плешь вроде наковальни, всяку чертоплясину через нее гнут… Что тут будешь делать?.. Ладно, видно. Затирай, старуха, подорожники, а ты, сынок, отгуливай останны деньки. Послужи, отведи свой черед… Не мы первы, не мы и последни… — Подумает, подумает да еще: — Товарищи, скоро ли замиренье выйдет? Какой год маемся, шутка ли?
— Весной, старик, ожидаем.
— Дай ты, господи, самый к севу.
Молодая деревня догуливала останные деньки, переплывала пьяные моря, гармонь разводила на весь мах…
Угоняют нас в четверег.
Прощай, лес, прощай, дуброва,
На крутой советский берег,
Прощай, девка черноброва…
По деревне из конца в конец, подобен вьюге, мел и кружил визг, свист, надсадный рев.
— Гуляй, парень, рвись надвое!
— Качай воду, ломай лес!
— В креста, бога, мать!
— Га-га-га…
— Поддай пару, голыши, буржуи, не дыши!..
Плясали, плакали, сморкались…
На мельнице на ветрянке,
Прощай, лес, прощай, дуброва,
Окна бьем, летят стеклянки,
Прощай, девка черноброва…
Старая деревня за околицу провожала надёжу свою, выла истошно, надсадно, на тысячу голосов:
— Батюшки… Ванюшка… Светик ты мой… О-о… О-ох…
В пушистых снегах вились дороги. По сотням дорог мерзло визжали полозья, закуржавелые лошадиные головы мотались в дугах.
К городу в город, обтянутый серыми дощатыми заборами.
На приемочном, как всегда, трепет и страсть, разухабистая удаль и жалостливая растерянность, сопливые поцелуи, пьянка и песня: русский человек пьет-поет и с горя и с радости…
— Годен, следующий!
— Годен, давай подходи!
— Годен…
Крутую гору горя размывали пьяные слезы, песня и гармонь…
Мобилизация, казалось, удалась. Правда, в двух самых крепких волостях и вышла заминка, зато татары, чуваши и мордва прислали призывников раза в два больше: раз зовут, значит иди и ты, Мишка, и ты, Гришка, и вы, Сабир с Шарипом. Когда родились, черт вас упомнит, совет-бачка кашей масленой кормить будет, штаны даром даст… В казарме с первого дня их прозвали идолами.
Была в городе —
БАНЯ ПАРИЖ,
ОБЩИЕ И СЕМЕЙНЫЕ НОМЕРА
Стала —
КРАСНАЯ КАЗАРМА
ПАРИЖСКАЯ КОММУНА
Окна заколочены фанерой. Оба этажа внабой. По скамейкам, по асфальтовому полу, в коридорах,