Россия, кровью умытая стр. 322
хлеба не хватало; топлива ни фабрикам, ни железным дорогам не хватало; а саботажу — во, хоть завались. По бумаге он, ярусом накатывая цифры, вычитал, сколько с волости недобрано того, другого, пятого, десятого.
Советчики крякнули:
— Мм-да.
— Последний козон на кон.
— Эдак ноне.
И комбедчики дружно взяли:
— Верно.
— Чего тут жмуриться? С кулаков дери семь шкур, обрастут. Председатель хмуро:
— Ну, которы удерживайся в рамках.
Ванякин размотал еще одну речь и опять подвел:
— Граждане, надо учитывать критический момент Республики… Попомним заветы отца нашего Карла Маркса, первеющего на земле идейного коммуниста… Еще он, покойник, говаривал: «Сдавай излишки голодающим, помогай красному фронту».
Советчики переглянулись и полезли в карманы за кисетами:
— Надо подумать.
— Культурно подумать.
И комбедчики опять в голос подняли:
— Думай богатый над деньгами, а нам думать не о чем… Давай раскладку кроить.
— Погоди… Нам ваш Карла не бог.
— Хле-е-еб? Вон што?
— Мало?
Сазонт Внуков, дубровинский председатель, встал на скамейку. Разливался звонок, требующий порядка; снова говорил Ванякин, но большинство голов повернулись к Сазонту, разинутыми ртами ловили его распористые, как плотовые клинья, слова:
— Крещеные!.. Одно мы знали начальство — урядника… А нынче десять рук в карман тебе тянутся, да десять в рыло… Каково это нашему крестьянскому сердцу?..
Рев свист топот…
— Х-ха… Задергали!
— Вызнали в нас дурь-то!
— Урядника вам?
— Хоть в петлю головой…
— Давай раскладку метить, раскладку!..
— Не торопись, коза, в лес, все волки твои будут, — сказал волостной председатель Курбатов, вылезая из-за стола, — по шестнадцать с тридцатки… Слыхано ли?.. Видано ли?.. Под корень хотят мужика валить, — страшно закричал он, ворочая глазами, — дно из нас хотят вышибить… Чего будем жрать?.. Чего будем сеять?..
Солдаток голоса:
— Жеребца мукой кормишь!
— Первый дилектор спекуляции…
— Зачем свиней пшеницей воспитываешь?
— Не кормлю! Кто видал? Докажи!.. Мужик ниоткуда ни одной крошки не получает, отними у него остатный хлеб, без хлеба мужик — червяк, в пыли поворошится, поворотится и засохнет…
— Размочим, — гукнул, как из бочки, сапожник Пендяка.
— …Засохнет! И вы в городе долго не продышите, передохнете, как тараканы морёны. Все на мужичьей шее сидите… Передохнете, и тору от вас не останется…
— Правильно!
— Неправильно!
— Так, Панфилыч, по козырю!
— Верно слово!
— Долой… Долой…
Ванякин вскочил с места:
— Граждане, не могу я этой контрреволюции спокойно переносить… И чего у вас этакий Черт Иваныч в председателях ходит?.. Позор, граждане… На его провокацию о семенном хлебе дам я чистосердечное разъяснение: останутся семена — посеете, не останутся — будьте покойны, власть выдаст, власть, она, товарищи…
— Вот это тоже, — завопил Сазонт Внуков, — жену отдай Дяде, а сам иди…
— Благодарим покорно!
— Тише граждане!
Над-нами-кверх-ногами, сбычившись и зажмурив глаза, тряс нечесаной головой:
— До-ло-о-о-о-о-о-ой…
Заорали, заругались…
И орали и ругались, выходя только за порог до ветру, двое суток.
Все село под окнами слушало.
Выплыло на свет много такого, от чего сам Ванякин ахнул.
Из скупых рассказов татарских и чувашских делегатов удалось уяснить, что главную тяготу разверстки волисполком переложил на глухие деревушки, откуда уже было вывезено по двадцати пяти вместо шестнадцати пудов с тридцатки; там давно люди ели дубовую кору и глину, скотины оставалось по голове на пять дворов, да и та от бескормицы подвешивалась на веревки и дохла.
Списки обложения пришлось пересоставлять сызнова, и на