Россия, кровью умытая стр. 337
под гусака кривошеего, тот крылом по луже и в подворотню.
— Га-га-га…
На обсохшие завалинки выползли старики с подогами, укутанные по-зимнему, в шапках, похожих на гнезда галочьи — нахохлились, греются, дружной весне дивуются.
Ребятишки в масленице, как щепки в весенней реке… Рунястые, зевластые, прокопченные зимней избяной вонью, с чумазыми, иссиня-землистыми рожицами, они вливали в уличную суету кипящий смех, галчиный галдеж…
— Ребятёнки, ребятёнки, тяните голосёнки, кто не дотянет, того ееееэээээээ, аа…
Дух занялся, глотку зальнуло…
Крики:
— Есть его! Есть!
На белоголового и шабонястого, будто птицами расклеванного, парнишку набрасываются всей оравой и кусают.
По улице шеметом стелются зудкие, шершавые лошаденки в погремках, в праздничной наборной сбруе.
— Аг-га-а… Ээ!
— Качай, валяй…
— Наддай, Кузя.
— Ффьфьфьфью!.. Тыгарга матыгарга за задоргу но-го-о-ой… Шапку Кузька потерял, только башка треплется кудрявая, как корзинка плетеная.
— Рви вари!
— Ххах!
У прогона через жиденькую загородку палисадника, в рыло огурцовской избе, в окошко запрягом — ррах, зньнь…
— Гах… По-нашему…
— Завернул Куземка в гости. Хо-хо-хо-хо…
Обедали братья Огурцовы, побросали ложки, сами за ворота, вчетвером, с поленьями, с тяпкой — туча.
А Куземка через сугробы через навозные кучи под яр за мельницу…
— Го-го-го!..
Только его и видали. На хутора ударился, к полещику. Не кобыла под ним — змея, всю зиму на соломе постилась, а на масленицу раздобрился хозяин: каждый день Буланка пшеничку хропает.
Девки бабы парни мужики ребятня.
Крики, визги, хрип утробный, в ливне смеха — ор, буй, гик, гульбище, село на ноготках, кудахтали гармони.
— Молодой пока, не жалей бока!
— Ха-ха-ха…
— Пррр, держи!
Шапка сшиблена, трут снегу в волосы: молодого солят.
Аксютка Камаганиха в шибле из розвальней через наклеску, подол на голову, сахарницей в сугроб.
— Эк, язви те, дрюпнулась колода!
— Жигулевский темный лес…
— Ромк, Ромка!..
— Крой, бога нет!
Рванул жеребец, улетел Ромка. За ним всем тулаем в мордовский конец ударились, погамузились у церкви да кишкой — перегоняя друг друга — хлынули назад.
Хари, рожи, лица молодые, мордашки, пылающие, нахлыстанные ветром, — огневые, смешливые, бесшабашные, хохочущие, гульные, пьяные… Залепленные комьями навоза и снега бороды, шапки на затылках, ветер в чупрынах… Челеном по улице — бабьи платки, полушалки небесного цвета, огненны, всяки… Поддевки, полушубки, поддергайчики, полупердени… Тройки, пары, запряжки, возки, розвальни… Нарядные парни, нараспашку, цветные рубашки в глазах мечутся… Напоенные допьяна девки раскалываются припевками, а гармонь торопливо шьет: ты-на-на, ты-на-на, ты-на-на…
За день солнышко сосульки обсосало, к вечеру захрулило, подсохли лужи, загрубели ноздреватые сугробы, день уползал, волоча пылающий хвост заката, выкатились звезды по кулаку.
И весельба уползла в избы.
…В печке пляшет пламя. От хозяйки — блинный дух. Лицо молодой хозяюшки как солнышко красное, в масло обмакнутое.
Угар чад треск шип стук.
В чистой просторной половине гостёбище — половодье, содом, ярмарка, гвалт несусветный.
— Пей, сватушка, пей!
— Ван Ваныч…
— Ыык… Я е!
— Опять и обмолот, зарез.
— Дарьюшка, голубушка…
— Ыык… Я е!
— Врут, покорятся.
— Али в них душа, а в нас ветер?
— Отрыгнется мужичий хлеб.
— С кровью отрыгнется…
— Ах, куманек!
Чмок, чмок.
Иван Иванович горько сморщился, махнул рукавом новой гремучей рубахи:
— Дай срок, и мы с них надерем лыка на лапти.
— Аахм… Терпежу нашего нет!
— Кищав, не корячься!..
— Передохнут кои, на всех и земля не родит.
— Тятя, думать забудь.
— Зна…