Ровесники: сборник содружества писателей революции «Перевал». Сборник № 3 стр. 115
не было никакой закуски. Сидели группами, подле каждой кадушки по десять человек. Самогон черпали жестяными чумичками и пили его молча.
Но редко кто знает, что такое абрикосовый самогон, и мало кто догадывается о его исключительных качествах. Этот пламенный таврический напиток похож на складной ножик, где с одной стороны штопор, а с другой — бритва. Иногда он убаюкивает и успокаивает, как нежная любовница. Но иногда его действие подобно безумию. Врываясь в тело буйной отравой, он надрезывает стержень человеческой мысли и мутит человеческий разум.
Это обстоятельство уразумел Франц Самосуд. Говорят, что он сам был пьян, как дьякон. Но в ту минуту он посмотрел вокруг себя и увидел, что все пьяны, как псаломщики.
Глаза у всех были турецкие, а носы хуже турецких — багровые, огненные, казацкие. Огородники ползали, карабкались, плясали вокруг костров, вокруг кадушек, ковырялись руками в остывшей жиже, плевали в нее и снова запивали. Почетные гости были в ажиотаже. Военмор Дырка спал на груди у отца Андрея, а Митяй-Митюха лил обоим на головы по капле самогон.
В темноте Самосуд держал речь. Он говорил о том, что необходимо сделать общественный поступок для гражданской пользы. Огородники кричали: «согласны, клянемся» — и заставили отца Андрея читать анафему каховчанам.
— Пусть знают наших! Гони анафему, поп!
И батюшка читал срамословную анафему.
Потом Самосуд опрокинул кадушку, — темная жижа побежала по траве, — и вскарабкался на нее.
— Рядовой Юла, отправляйся на колокольню. Да не жалей каната, не жалей.
Огородник, которого звали Юлой, был толст и неподвижен. И менее всего он был похож на юлу. Он поплыл мелкими шажками вниз по Слободской улице, к церкви Бориса и Глеба. Десять минут спустя город содрогался от колокольного звона. Звон был неожиданным и необычайным и очень печальным. Юла вызванивал на колоколах «Яблочко».
Пили, пили и снова пили. Шаландщик Давыдко, молодой цыган, кричал скользким фальцетом.
— Я имею предложение, — кричал он, размахивая руками как веслами.
— Какое предложение, какое? — спросил Самосуд.
— Построить радио-станцию. На этом самом месте. В знак памяти.
— Хорошо ты говоришь — радио-станцию. А материал, Давыдко, материал где возьмешь.
— Какой же материал, — усмехнулся Давыдко. — Шпалы у нас есть, скажи, есть?
— Ну, есть.
— И проволока есть?
— Есть.
И песок есть и камень есть, так?
— Так, — весело свистнул Самосуд и скомандовал: — Айда ребята, строить радио-станцию.
Шпал под рукой не оказалось. Выдергивали целиком загати и сваливали их в кучу. Проволоки также не нашлось. Вместо проволоки натаскали сухой камыш и конопляные палки.
Радио-станция была уже почти готова, то-есть была сооружена клеть из трех гнезд, расположенных ярусами
и удлинявшихся кверху. Внизу поставили круглую корзину, а наверх забросили бечеву с флагом.
Флагом служила железная юбка; на ней был мелом нарисован череп, и написано большими буквами: «Смерть Каховке».
Итак, радио-станция была почти готова, когда Самосуд спросил:
— А кабель, Давыдко, кабель?
Давыдко вылупил глаза.
— Чорт, — буркнул он с досадой, — о кабеле-то я и не подумал.
Самосуд захохотал диким хохотом. Потом он схватил радиостанцию за фундамент и повалил ее.
— Отменяется, несостоятельно.
И, обратившись к обществу, сказал:
— Граждане-огородники, предлагаю перебросить мост через Конку, мост. В лесопилке, за кучегурами сложено десять тысяч срубов.
Эти слова были встречены веселым гулом и хохотом. Мост через Конку —