Рождение бога стр. 20
стал летчиком и летал пилотом на бомбардировщике. За несколько дней до высадки в Нормандии мой самолет был обстрелян и загорелся. Однако, к собственному удивлению, мне удалось дотянуть до нашей базы в Кенте и посадить свой ящик. Нервное потрясение дало основание врачебной комиссии больше не допускать меня до полетов. Но по выздоровлении меня не демобилизовали, а послали руководить спецгруппой по розыску награбленных и запрятанных немцами произведений искусства. В конце 1945 года, уволившись из армии, я занялся научно-педагогической работой в одном из американских университетов. Мне даже сулили в самом ближайшем будущем профессуру на факультете археологии. Наконец-то я мог пополнить свои знания, опубликовал тезисы докторской диссертации, правда, кое-кто из моих коллег советовал мне этого не делать.
— А почему? — заинтересовался я.
— Да, это целая история. В определенных научных кругах меня, если хочешь знать, считали шутником и авантюристом.
— На каком основании?
— В известной мере это понятно… Дело в том, что даже в наше время археологические исследования в Мексике и Южной Америке еще пребывают в пеленках.
— Я рад, Джимми, что наши взгляды сходятся! — оживленно перебил его я. Я всегда считал, что мы в долгу перед девятнадцатым веком.
— Полностью с тобой согласен, Марк… Археология достигла высот в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. А потом экспедиции Стефенса и Катервуда пролили свет на древние цивилизации индейцев.
У археологов от этих открытий голова пошла кругом.
Но установить какие-либо ассоциативные связи они не смогли. Ни одного камня, подобного Розеттскому, ни одной глиняной таблички, ничего похожего на Гомера или даже Гильгамеша. Вместо этого появляются всякие бредовые гипотезы…
— Вот-вот… Воображаемый мост, перекинутый к Евроафриканскому континенту, все вновь и вновь всплывающие фантазии насчет разных атлантид…
— В конце концов Эдуард Селер решил схватить быка за рога. С присущей ему типично немецкой методикой, которую отличают научная строгость и жесткость, он вознес свою теорию на столь неприступную высоту, что все решили, будто она непогрешима.
— Короче говоря, он
стал для Америки своим Шлиманом.
— Что ты говоришь, Марк! Это чистейший вздор.
Но я тебя понимаю. Мы теперь воспринимаем Шлимана не без доли иронии. Но какое, в сущности, имеет значение, что первую попавшуюся ему на глаза гробницу в Микенах он принял за погребение Агамемнона и что его Троя вовсе не Троя Гомера?
— Ты прав. Он потряс весь мир. Такого рода ошибка дилетанта больше содействует прогрессу археологии, чем книжная ученость и университетская схоластика всех его предшественников, — с воодушевлением подхватил я.
— Да, тут что-то есть. Америка не обрела своего Шлимана. Солер был, конечно, человеком недюжинным, но лишенным дара воображения, а именно это и отличает гения от посредственности. Он был одержим фактами и только фактами, но из-за леса не видел деревьев. Ну так вот, я в своих тезисах исходил из того, что археология, занимающаяся доколумбовой Америкой, полностью обанкротилась. Она оказалась не в состоянии даже проложить мост к собственной истории. Разве были предприняты сколько-нибудь серьезные исследования по поводу происхождения бога, Кетцалькоатля, которого древние изображали как белого человека, приплывшего с запада на таинственном корабле? И потом еще эта бредовая путаница с хронологией. Культуру Юкатана и Тиауанако отнесли к одному периоду — от тысячного года до позорного похода Кортеса.
— Да это просто чепуха.
— Вот именно. Мой голос