Рожденные в огне стр. 102
шла, придавая ему вид не столько пиратского капитана, сколько забулдыги из канавы, но сбривать ее профессор упорно отказывался. Он был упертым, гений математики профессор Вассерман. Когда надо и когда не надо…
– Нет, это я.
– Жень, ты, что ли? Ну, тогда проходи, не стой на пороге.
Профессор и впрямь нашелся на кухне. И кот, кстати, здесь же. Урча от удовольствия, он с восторгом вгрызался в кусок соленой рыбы, длиной больше него самого. Почему-то кошки вообще обожают не сбалансированный, для них специально разработанный корм, а вот такое вот непонятно что, да вдобавок уже начавшее пованивать. Сам Вассерман тоже занимался рыбой, правда, выглядящей и пахнущей не в пример съедобнее. Длинным тонким ножом он с завидной сноровкой пластал ее на тонкие ломтики. Явно не еда – закуска. На отдельной тарелке неаккуратной горкой уже лежало сало. Конечно, правильному еврею свинину есть вроде как бы и не положено, однако профессору всегда было плевать на подобные тонкости. Евгения представила себе, какой яркости сердечный приступ вызвала бы эта подборка концентрированного холестерина у любого врача-диетолога, и мысленно усмехнулась.
– Пить будешь?
– Я за рулем.
– Ясно. Тогда режь хлеб и начинай превращать закуску в еду.
Интересно, как он понял, что она голодная? Камова пожала плечами, напластала хлеб тонкими, «по-ленинградски», ломтиками, включила чайник. Вассерман прозорливо глянул на нее и внезапно вздохнул:
– Хреново?
– Угу, – Евгения села, откинулась на спинку стула, забросила ноги, обутые в ковбойские сапоги, – любила она самую малость эпатировать окружающих, – на край стола. – Есть немного. Вроде бы и не знала его почти, – а вот поди ж ты. Две недели в себя прийти не могу. Татьяна сегодня улетела…
– У нее пацан будет, – как бы невзначай кивнул Вассерман, усаживаясь напротив и с хрустом срывая колечко с пивной банки, явно реквизированной из студенческих запасов. Евгении предлагать не стал – знал, что она пиво на дух не переносит. Нет привычки – в свое время запрещали врачи, от этой дряни слишком резко скачет внутричерепное давление, а Камовой после трудного детства восстанавливаться пришлось почти до двадцати лет.
– Откуда знаешь? – с деланой небрежностью спросила Евгения, снимая ноги со стола.
– Ты – не единственная моя ученица. Есть среди моих бывших студентов и гинекологи.
– А мне вообще-то казалось…
– Что мне на Кольма плевать? Не то чтоб совсем, но да, так и есть. Он порученец Володьки, не мой. Но я собираю информацию по тем людям, с которыми работаю. А с дядей твоей подруги мне волей-неволей приходится много контачить. Вот и наблюдаю… на всякий случай.
– Циничен, как всегда.
– На том стоим, – Вассерман отхлебнул пива, поморщился и отставил банку в сторону. – Хреново мне, Жень.
– О-па…
Ну да, чтоб неунывающий, никого, кроме матери, не боящийся Вассерман признался в том, что ему плохо… Да еще женщине… Да еще той, которой самой больше всего хочется нажраться, и удерживает лишь понимание того, что водка не спасет, лишь сделает еще хуже…
– Знаешь… – Вассерман подумал, снова взял банку, но при этом ухитрился так ее сжать, что пиво фонтаном выплеснулось ему на руку и на пол. А он ведь пьян, подумала Евгения. Просто умеет держаться. Ай да профессор! А Вассерман посмотрел на мокрую руку так, будто видел ее впервые, спокойно