Ручьи весенние стр. 354
и увозимое отсюда взвешивается. Территория «зерновой фабрики», как называют свой ток лойковцы, обнесена штакетником. «Чего доброго, паспорт в проходной потребуют!» — с улыбкой подумал Андрей.
У ворот ему повстречалась садившаяся на мотоцикл Маша Филянова. Пожимая загрубелую сильную руку девушки, Андрей внимательно смотрел на нее: перед ним была и та же и словно бы иная Маша. Те же светлые, родниковой чистоты глаза, но и что-то в них новое, серьезное; те же припухлые губы, но и что-то в них строгое, озабоченное. «Не легко, видно, досталась ей победа».
— Ну, что вы на меня так смотрите, Андрей Никодимович? Постарела? Подурнела? — смутившись, спросила Маша.
«Похорошела!» — хотел было сказать Андрей, но Маша опередила его:
— Старушонкой становлюсь, Андрей Никодимович. Только что седины на висках не хватает, а морщины уж появились… — Никаких морщин, конечно, на ее лице не было. — Я как мать большущей семьи — хлопот полон рот с утра до ночи. И личная жизнь и заочный институт — все кувырком. Из-за горячки со спасением урожая не смогла поехать сдавать зачеты… — Маша тяжело вздохнула и, как раненая птица, печальными глазами посмотрела на Андрея. — Как там Иван-то Анисимович? — тихо спросила она.
— Давно я его не видел, Машенька. Мы ведь в хорошие бригады редко заглядываем, больше на отстающие жмем.
— Та-а-ак… — протянула Маша. — А теперь у вас время есть? Присядем… — Она указала на скамеечку вблизи весов.
Присели.
— Вот, Андрей Никодимович, — заметила Маша, — читала я и о моих девчатах статейки в газетах… Пишут будто бы правильно, а мне почему-то все думается: «Не то, не то…» Ну, как бы это сказать: не о главном пишут… Наши девчонки, что были прежде, совсем не те. И писать о них надо бы не так…
— А как? — спросил Андрей.
Но Маша не ответила на его вопрос и продолжала:
— Вы, конечно, знаете, как Груня Воронина стала комбайнеркой и, соревнуясь с самой Фросей Совкиной, выполняла по две нормы… А качество уборки такое, что даже Лойко ни к чему придраться не мог. Груня все мечтала о том, как она, кончив свою работу, поедет к Сашке на подмогу. Признаться, и я мечтала помочь Ивану Анисимовичу… И вот завтра поедем. Понимаете, Андрей Никодимович, и радостно и боязно… Ведь Сашке это с Иваном обидно будет, что девчонки их на буксир берут. Зубы до десен поизгрызут. Вы только представьте Поля Робсона, когда я со своими девчатами подъеду к его стану! А мне ведь обижать-то его не хочется! Ну, как тут быть, Андрей Никодимович?
Андрей рассмеялся.
— Да он же… Да Иван-то Анисимович ошалеет от… — хотел сказать «от злости» и невольно сказал, — от счастья.
Маша залилась румянцем.
— Думаете, не обидится? Ну, пойдемте на ток, полюбуйтесь на нашу механизацию! — И, сорвавшись со скамейки, потянула Андрея за руку к току.
Механизированный ток колхоза «Знамя коммунизма» изумил главного агронома: большой лагерь машин — «зерноочистительный цех» — раскинулся на забетонированной площадке размером около гектара. По двум сторонам открытого тока — северной и западной «глаголью», большие, под одну крышу, амбары, а дальше — крытый ток с тремя зерносушилками. Кажется, более всего поразила Андрея «веялка-гигант», построенная местными плотником и механиком из частей отжившей свой век молотилки.
— Стоимость всей этой затеи, — пояснила