Русанов стр. 2
полярный опыт, который, как известно, «сын ошибок трудных». Наконец, третий и самый главный этап проникновения в личность этого выдающегося полярника проходил непосредственно в процессе собственной научной деятельности в экспедициях на Новую Землю и Шпицберген одновременно с освоением и использованием всего русановского наследия. На этом объяснение причин авторского интереса в личности Русанова закончу, дабы у проницательного читателя не возникло подозрение в желании автора погреться в лучах чужой славы, чему, увы, немало примеров.
Приобщение к опыту предшественников для участников академической экспедиции, обосновавшихся в заливе Русская Гавань для выполнения работ по программе Международного геофизического года 1957–1959 годов, началось, когда полугодичный строительный аврал на экспедиционной базе стал наконец выдыхаться. Порядком отупевшая от черной бесконечной физической работы молодежь начала постепенно приходить в себя и стала интересоваться чем-то иным, помимо цементного раствора, доставки кирпича, ковки металла и отесывания бревен. Разумеется, никто не мог отменить ежедневного жизнеобеспечения (заготовки льда для камбуза или раскопок угля из снежных сугробов), тогда как наладка приборов или установка научного оборудования считалась занятием для отпетых интеллигентов. Пусть читатель не судит нас слишком строго в силу молодости — средний возраст участников нашей экспедиции в ту пору составлял всего двадцать шесть лет. Мы были открыты для восприятия всего нового, что сулила нам двухгодичная зимовка, постепенно
приспосабливаясь к новой, еще непривычной, обстановке.
На ней следует остановиться особо. Хотя сам термин в ту пору не имел хождения, окружающая нас среда была, несомненно, экстремальной. Местность — типичная «ненаселенка». Наша экспедиционная база в глубине небольшой бухточки располагалась на крохотном клочке прибрежной равнины, зажатом между двумя ледниковыми языками, от которых время от времени доносились громовые раскаты — это рушились в океан айсберги. Невысокий горный хребет между ледниками словно распирал их, не позволяя льду заполнить наш небольшой скальный «оазис», вся растительность которого состояла из мхов и лишайников. Свирепые здешние ветры даже зимой так «подметали» его, что снег в разгар зимы оставался только пятнами. Помимо маленькой полярной станции в пяти километрах от нашей научной базы, следующий «крупный» населенный пункт на крайнем севере архипелага на мысе Желания отстоял от нас в ста пятидесяти километрах — количество его обитателей превышало наше почти вдвое. Пространство между Русской Гаванью и мысом Желания занимал огромный ледниковый покров, где метели и поземки гуляли больше трехсот дней в году. Все вместе это называлось Новой Землей, где проходила основная исследовательская деятельность одного из наших самых результативных предшественников, каким был Русанов.
Уже в те времена даже школьники знали, что эпоха «белых пятен» на планете миновала. Однако карту на наши окрестности на основе аэрофотосъемки только-только создали, и она поражала взгляд бедностью какой-либо привычной топографической ситуации — чуть ли не главным ее содержанием оставались редкие голубые горизонтали, обозначавшие поверхность ледника. Одних это повергало в уныние, а у других вызывало жгучее желание совершать великие и малые открытия, чтобы поскорее стать в один ряд с полярными корифеями, начиная с Михаила Васильевича Ломоносова, который, хотя и оставил немало трудов о природе высоких широт, наши края так и не посетил.
Возможно, по этой причине нас волновали в ту пору иные имена. В первую очередь — руководители известных полярных организаций советского времени: первый директор Арктического института (возникшего как