Русская литература и медицина: Тело, предписания, социальная практика стр. 397
условных ролях, где дети выражали бы в театральных образах собственные характеры и близкую по смыслу историю Коломбины и ее поклонников». Как он продолжает, результат оказался «феноменальным — напряжение ушло, все стали близкими друзьями, а вопрос о сексуальных приоритетах и обманах более не возникал» [Чубаров 2003].
210
Кампер пишет: «Против воображаемого помогает только осознающее себя воображение. Критической силе воображения необходимо осознать воображаемое. Хотя превосходство воображаемых навязчивых представлений (особенно сексуальных) все еще может читаться как „месть“ за долгое блокирование, подавление, дрессировку фантазии, возвращение архаической логики в навязчивых отношениях все быстрее развивающегося капитализма указывает на подспудную связь
воображаемого и абстракции, мифа и науки» [Kamper 1986:99].
211
«Театральное искусство уже потому преэстетического, а не эстетического характера, что трансформация, каковой является по существу театральное искусство, примитивнее и доступнее, чем формация, каковой по существу является эстетическое искусство» [Евреинов 1923б].См.: [Schahadat 1998:3–39].
212
О катарсисе см. также Г. Лукача, который разделил катартическое переживание на «до» и «после», на продуктивный процесс, исходящий из произведения, и рецептивный процесс, исходящий из опыта жизни зрителя. В то же время он указывал на опасность того, что необходимая, по его мнению, идентификация может легко превратиться в иллюзию и потерять свое воздействие. «Так называемая осознанная иллюзия низводит искусство на уровень мечтаний, удаляет из ряда возможностей воздействия именно те, чьей выразительнейшей формой является описанный нами катарсис» [Lukacs 1963: 828].
213
См.: [Эткинд 1994:154].Евреинов [Евреинов 1921б: 4] указывает на пользу своей концепции для общественной безопасности. Он пишет: «Если для постового милиционера достаточно минимального театрального чутья, чтобы хорошо исполнить свой долг (в мимике хладнокровия, авторитетно-выразительном окрике, импонирущей фигуре „общественного стража“ и т. п.), то для агента уголовного розыска такого чутья недостаточно и полагаться на его дилетантские способности в сложной работе его трудной борьбы с преступным миром значит заранее обрекать дело охраны общественной безопасности на „авось“, „как-нибудь“, т. е. на случайность, уменьшение процента каковой в наших силах и возможности».
214
Слово «Paraklet (parakletos)» употребляется в Евангелии от Иоанна и переводится там как «помощь», «утешитель», «помощник» или «адвокат».
215
Л. Фреголи (1867–1936) был итальянским актером и иллюзионистом, известным своим талантом моментального превращения на сцене. Его именем в 1927 году был назван синдром, при котором пациенту кажется, что он узнает в чужих людях своих знакомых (синдром Фреголи — ложные узнавания, вызванные бредом).
216
К слову, В. Набоков создает в «Ultima Thule» фигуру итальянского психиатра, доктора Бономини, использующего специальную театротерапию. Он использует сценическую игру в терапевтических целях, считая, что нарушения психики пациента происходят от несчастья, случившегося с одним из его предков. Терапия с помощью театральных средств, вплоть до костюмов соответствующей эпохи, должна была помочь пациенту вспомнить этого предка. Подобные tableaux vivants (живые картины) настолько вошли в моду, что Боломини пришлось написать статью и разъяснить публике опасность проведения подобных сеансов без его прямого контроля.
217
См. подробно: [Carnicke 1989:143–166]. «During the 1920’s The Main Think traveled to Poland, France, the United States, Italy and Spain. It attracted major directors (Jacques Copeau, Charles Dullin, Luigi Pirandello) and stellar performers (Charles Dullin, Edward G. Robinson, Lee Strasberg, and Harold Clurman). As late as 1941–42, the surrealist Marcel L’Herbier turned it into a French-Italien film. Fame began with its initial production,