Русская военно-промышленная политика. 1914—1917. Государственные задачи и частные интересы. стр. 2
В ней «все активнее звучит постановка вопроса о том, что причины русских революций 1917 г. надо искать не в провале, а в успехах модернизации, в трудностях перехода от традиционного общества к современному, которые в силу ряда причин оказались непреодолимыми» {1} . В том же направлении решают этот вопрос многие историки за рубежом: «Россия не рухнула экономически. Самодержавие потерпело скорее политический крах»; более того, хозяйственный кризис в то время «не являлся кризисом упадка», «это был больше кризис роста» {2} .
В зарубежной литературе версия о «созидательной» стороне войны восходит к старым работам берлинского профессора Вернера Зомбарта; она отвечала задачам Третьего рейха в его подготовке ко Второй мировой войне. В 1940–1960-х гг. эта идея была критически рассмотрена историками США, Франции и Англии, и теперь на Западе специалисты по истории Первой мировой войны полагают, что утверждения о позитивном влиянии войны являются «грубым преувеличением» {3} . В советских условиях 1970-х и последующих лет возрождение подобного подхода было связано с общей актуализацией военно-патриотических установок и проявилось в исследованиях историков как раз по проблематике Первой мировой войны. Известно, что в 1972–1974 гг. именно на участке истории Восточного фронта мировой войны был произведен идеологический прорыв: центральная власть, недовольная успехом солженицынского «Августа 1914 года» с его «безотрадным» изображением царской военной машины, повернула руль пропаганды. Был организован выпуск стотысячными тиражами и продвижение к массовому читателю книг Барбары Такман «Августовские пушки» (сокращенный популярный перевод) и Н.Н. Яковлева «1 августа 1914» {4} . Военно-экономическая мощь и международная роль Российской империи стали рассматриваться в целом в «оптимистическом» духе. Насаждение «оптимистического» истолкования сопровождалось усилением цензурного давления. Аппаратному разгрому подверглось в 1971–1973 гг. так называемое «новое направление» в Институте истории СССР — проявившая строптивость группа наиболее компетентных специалистов, занимавшихся изучением экономических и военно-политических аспектов русской истории начала XX века («школа А.Л. Сидорова»).
Как отметил спустя четверть века после этого поворота Д. Сондерс, западная литература, подобно поздней советской, изображала развитие Российской империи в радужных тонах: «новейшие англоязычные работы копируют всю целиком советскую историографию с ее тенденцией подчеркивать то, что прогрессировало, за счет того, что оставалось неизменным»; в этих работах «искусственное выпячивание» явлений социально-экономического обновления производится «в ущерб изучению традиционализма, инерции и отсталости» {5} .
«Применимость тезиса об отсталости России» до сих пор является вопросом, который волнует многих наших историков, отвергающих этот «стереотип» {6} . Но сторонники более радикальной «формулы российского движения по пути общественного прогресса», не удовлетворяясь этим, предлагают и вовсе не стремиться к «простому сопоставлению с другими странами», а направлять внимание на иное — «выявление самобытности сил» России. «Сила страны — в числе ее жителей», а их в Российской империи было «больше, чем в Англии, Германии и Франции, вместе взятых, и в полтора раза больше, чем в США» {7} .
Столь непростая идейная предыстория проблемы побуждает с осторожностью воспринимать те или иные оценки и обобщения.
В исследованиях о русской экономической жизни 1914–1917 гг. ряд внешне вполне конкретных данных, перетекающих из одной работы в другую, утвердившихся в статусе хрестоматийных, не выдерживают проверки по источникам. Многое здесь берет начало из появившейся в 1975 году книги о русском Восточном фронте профессора Нормана Стоуна с изобилующими в ней