Русское монашество рубежа XVIII-XIX веков: стратегии выживания стр. 18
кормились милостыней, приношением окрестных крестьян, может быть, иногда помещиков, благосклонных к ним. У пустынников были какие-то очень скудные огородики. Общины тоже были по два-три человека вместе, хотя иногда и этого не было. Пустынники были разбросаны, но могли поддерживать друг с другом связь…
Была такая доброхотная помещица, которая в одном из текстов пишет, что «в окрестностях моей деревни живет до 40 отшельников». Понятно, что это общее число, и они могли поддерживать друг с другом связь, возможно, даже собираться иногда на совместное богослужение. Но все-таки это была очень индивидуальная вещь, максимум в таких группах было 2-3 человека.
– Такие благосклонные могли иметь неприятности со светскими властями, санкции или вызвать недовольство со сторон правительства из-за, фактически, нелегальных монахов, проживающих на их территории?
– Таких свидетельств нет. Думаю, власть не могла дотянуться до каждого уезда. Но когда кто-то оказывался на виду, как Зосима Верховский, в условиях конфликта в Сибири, и начинается формальное следствие, то они говорят: «Отправим тебя на Соловки, потому что ты и хлыст, и с девушками встречаешься не пойми зачем, и старика беспаспортного держишь, Василиска», – на самом деле у него есть паспорт, но этим угрожают, оказывают давление, и так далее.
А когда кто-то живет на территории твоего леса, это, в общем, твои проблемы. Поэтому таких проблем обычно не было. Да если было донесение о том, что они раскольники, хотя такие подозрения были постоянными, то такой конфликт мог быть.
Следствие относительно раскольников начиналось, как правило, при крайней неблагожелательности к этим людям со стороны духовных властей, причем на уровне епископата, епархии. Да, белое духовенство могло выражать недовольство, что живут там всякие, переманивают от нас, но священники часто были очень недовольны и действующими монастырями.
Есть несколько замечательных донесений калужских белых приходских священников на Оптину, что к ним крестьяне исповедоваться бегают – они должны к нам, а бегают к ним. Непорядок. Они-то их и останавливали. А дальше был вопрос: консистория, епархиальная власть, что сделает – положит под зеленое сукно или даст ход? Ход могли давать только при полной пассивности епископа, как было в случае с Зосимой, когда ход был дан его следствию формальный, или в случае желания епископа так сделать.
– Были ли реакция монашеская по поводу святителя Арсения Мацеевича? Были среди игуменов или архимандритов, или священников, которые так поступали отдельно против власти… Были ли такие случаи?
– Кажется, Карташов это перечисляет, что ропот прокатился, и в повторном деле Арсения Мацеевича фигурировали сочувствующие, бывшие в переписке с ним игумены, архимандриты, простые монахи. Но, конечно, вопрос был в том, насколько было возможно, насколько они обладали ресурсами для протеста.
У Арсения Ростовская кафедра была – одна из трех богатейших кафедр Русской Церкви. Во-первых, ему было, что терять, во-вторых, это был ресурс для сопротивления, когда он мог позволить себе что-то, этот молебен – демонстрация недовольства и так далее. Он мог позволить себе нечто продемонстрировать. А у того игумена, у которого все отняли, землю тоже, братия его думает, что делать, даже думает разбегаться, как ему поступить? Письма писать?
– Может быть, преследовали под видом того, что он сопротивляется секуляризации?
– Нет, в среде духовенства, по крайней мере, по литературе и