Библиотека

Рутина стр. 455

Размер шрифта
-
+
Тема

заинтересовался. Но, почувствовав их внимание, заразился этой сексуальностью, стал рисовать над кроваткой какое-то ангелоподобное и с сияющими волосами существо, которое склоняется сверху, дает пососать грудь, а затем спускается к ногам, берет письку в рот. Брался за эти светлые воображаемые – белее собственных – волосы, и они становились реальными, разбухал, и хотелось, чтобы это счастье не кончалось, но голова начинала болеть и кружиться. Реальность возвращалась, видение погибало. Чтобы унять тошноту, ложился на бок. Засыпал с болью в желудке и мочевом пузыре.

– Спишь на спине или на животе?

– Сплю на боку.

– Как это? Почему?

– Потому что у моего деда фамилия Бакунин! – так отвечал.

– На тебе в бок. Лови, Бакунин! – и удар.

Расстраивался, прятал слезы обиды. Сидел в углу. Разговаривать было нельзя. Только дома, с отцом. Его тембр был приятен, успокаивал. Тревога прекращалась, и боль с тошнотой отходили на второй план. Еда дома была вкуснее, но ее клали слишком много. Не мог доесть. Только гороховый суп любил, туда не клали животных. Когда пукал от этого супа, отец смеялся.

– Зловонник, – говорил он.

Остался бы асексуалом, наивным ангелочком, развешивающим по дому рисунки и смотрящим на реальность как на сон. Как любимые писатели – они уже давно лишены тел, – на которых предстоит еще наткнуться, славные аутисты, великие ангелочки. Это даже не писатели, это языки, самые простые и честные, самые музыкальные и добрые. Их много, и никакие слабоумные редакторы, переводчики, верстальщики и издатели не смогут исказить их послание: постмодернизму пиздец. Его больше нет, пока! Но в том детском саду он еще вовсю торжествует: угол, стул, никаких разговоров. На несколько лет правило – не разговаривать с детьми и незнакомцами. Сидел один, выводил рисунки, понял, что такое перспектива. Объекты вблизи крупные, те, что дальше, – меньше. Воспитательница увидела, отняла рисунок.

1713811520_6626b04029172.webp

Расстроился, заплакал.

– Ты чего, глупый, верну.

На обеде показала всей группе.

– Смотрите, у нас художник!

Вышли на прогулку.

– Ты художник?

Огляделся. Улыбается, наверное, нормальный. Кивнул.

– Лови, художник.

В сугробе холодно, нечем дышать. Не дает выбраться, толкает, ломает моим лицом эту корку. Оцарапал лицо, мычу и плачу от бессилия. Слышу взрослый голос:

– Не трогай его, Карлов. Пошел отсюда.

– Раиса Евгеньевна, мы играем!

– Пошел.

Можно еще писать. Отец – корреспондент. Он пишет. Еще он читает мне разные стихи и Денискины рассказы. Но сами буквы – это не очень интересно, вернее, непонятно. Открывал книги, разглядывал их, все маленькие, похожие друг на друга, сделаны из черных закорючек. Неужели все их можно запомнить? Знаю те, из которых сделано мое имя, а также точки и запятые. Неужели из них можно будет составить историю? Нравилось просто разглядывать, не хотелось знать, как ими следует распоряжаться. До сих пор их разбрасываю скорее наугад.

Полутона

Помню тот невыносимый день под лекарствами три с половиной года назад. Ты приехала в Москву, свежая, красивая, худенькая.

– Соскучилась, – сказала ты.

Наверное, мы по-разному понимаем это слово. До этого ты почти уничтожила меня, сказав, что ничего не чувствуешь. Месяц в психушках, потеря памяти и медленное ее восстановление. Препараты от галоперидола до оланзапина, и я набрал восемь килограммов. Мы выпили по бутылке пива и легли в обнимку на моей ночлежке у Костика дома. Кот Марсельчик

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.